Едва заметив, как кислород проходит по горлу, Субару раскашлялся изо всех сил, выплёвывая комок крови, застрявший в трахее.
Он лежал на спине на земле, хрипло дыша, задыхаясь, — искал кислород, пищу для жизни.
У него не было ни секунды, чтобы подумать о том, как жалко он выглядит.
Просто — слабость, с которой он, мечтавший о смерти и перегрызший себе язык, теперь без малейшего колебания хватался за мелькнувший перед глазами шанс на спасение, казалась ужасающе жалкой.
Но — — Мне...
— М-м?
— Мне... есть ли ценность? Мне, кому не суждено умереть... помимо смерти, помимо повторения... есть ли во мне что-то ещё...
Возвращаться смертью и спасать всех из бездны отчаяния.
Платить жизнью и получать результат — он верил, что только в этом ценность Нацуки Субару.
в этом и заключалась единственная ценность Но можно ли думать, что это не так?
— Можно ли мне верить, что во мне, как в человеке, есть ценность помимо «Возвращения смертью»? Можно ли мне думать... что те, кого я люблю... считают, что любят меня? Можно... верить в это?
— ...об этом я не знаю.
На слабый вопрос Субару Минерва отвернулась и холодно ответила.
Лишившаяся правой руки и обеих ног Минерва ловко отстранилась от Субару одной левой рукой, повернулась к своему правому плечу — и укусила. Тотчас капли света воссоздали утраченную правую руку.
Она сжала и разжала кулак обнажённой до плеча правой руки, а затем ударила себя обеими руками по бёдрам — местам, где начинались утраченные ноги. И руки, и ноги возродились одинаково.
Уже и без того короткая юбка стала ещё дерзче, правая рука обнажена до плеча — вид был весьма откровенный, но «ведьма Гнева» Минерва вернулась в полную боевую готовность.
Она твёрдо встала на обретённые ноги, сложила руки на груди, подчёркивая её пышные формы, и взглянула вниз на Субару. И сказала: — Я не знаю, какова твоя ценность. Но она хочет, чтобы ты жил... И в двух «испытаниях» ты это видел, верно?
— ...но второе «испытание» — мои ошибки, мой грех...
— Ты что, дурак? Оно не заставляло тебя отвечать за мир, который ты сломал. Оно показало тебе, сколько людей страдало из-за твоих ошибок. Разве не это тот ответ, который ты искал?
— ...!
Он вспоминает.
Плач. Скрежет зубов от бессильной ярости. Мужественный провожающий голос. Обычный, нежный уход.
Шёпот веры в него. Те первые слова, что стали движущей силой Субару — сражаться.
Жизнь, в которой у него не должно было быть ничего.
Ничего не имея, упустив и то, что было, он считал, что его призвали в этот мир.
Доказать свою ценность можно было, только продолжая сопротивляться. Защищать то дорогое, что обрёл в борьбе, — продолжая идти рука об руку с одиночеством.
Он верил, что ему только и дают, и дают, и дают. Можно ли думать, что это было не так?
Плачет ли кто-нибудь за него?
Оплакивает ли кто-нибудь его бессилие?
Хотят ли идти с ним навстречу будущему?
Позволяют ли ему стоять рядом с дорогими людьми и улыбаться?
Право, которого он не знает — существует оно или нет.
Но ведь это, вероятно, то, чему не суждено обретись в конце пути, который Субару упрямо решил пройти в одиночку.
Когда сердце закалено сталью и воля несокрушима — после стольких сражений даже мягкости для улыбки не остаётся.
Значит, можно верить?
Даже если за будущее дорогих людей придётся заплатить собственным сердцем?
Даже если попытка защитить собственное сердце приведёт к тому, что двигаться вперёд станет невозможно?
Можно ли верить, что существует третий путь — жадный выбор, не один и не другой?
Что есть выбор, позволяющий увидеть будущее с дорогими людьми и остаться при этом Нацуки Субару? Что можно желать этого? Можно ли в это верить?
— Я прощаю.
Это не прозвучало вслух — просто мысль Субару, выраженная слезами.
Но совпадение было таким, что казалось, она передалась звуком.
Лёжа на земле и повернув голову, Субару увидел за спиной Минервы — на коленях в траве стояла девушка, лицо облитое слезами, она улыбалась, не утирая их.
Это лицо по-прежнему не было видно Субару.
Тёмная завеса скрывала его — выражение, обращённое к Субару, оставалось невидимым. Но он чувствовал, что она улыбается.
Эхидна говорила: Субару не видит её лица, потому что не принимает её. Что он видит только улыбку — это тоже потому, что подсознание Субару отказывается видеть то, что действительно видно.
— Ты спас меня. Поэтому я разрешаю тебе быть спасённым. Я желаю, чтобы тебя спасли.
Субару почувствовал, как слова Сателлы, её голос проникают в его расколотое сердце, и закрыл лицо руками. Оно уже было залито слезами и безобразно — ещё больше уродоваться было некуда, — но видеть его больше некому он не хотел.
Как мог он теперь обрести утешение в словах Сателлы — после того как так яростно от неё отмахнулся? Как мог показать смягчившееся лицо?
Но тот факт, что неведомые слова Сателлы о «любви» помогли Субару понять истинный смысл «испытаний», был неоспорим.
— ...Минерва преодолела сопротивление Тюфона и Секмет — это тоже впечатляет, но лично для меня большей неожиданностью стали действия вас двоих.
Это тихо пробормотала Эхидна, игнорируя Субару, закрывшего лицо.
Она бросила взгляд на Минерву, вернувшую себе обе руки и ноги, а затем перевела взгляд в другом направлении — там Тюфон была прижата когтистыми конечностями, тянущимися из чёрного гроба, а перед гробом его хозяйка — Дафна — и Секмет стояли друг напротив друга.
На слова Эхидны низко, хрипло рассмеялась Дафна. Она разорвала нижнюю часть стеснительного одеяния, ступила босиком на траву, высунула язык и сказала: — Лучше всех с Тю-тю ладит именно Дафна, верно-верно! Многоногий гроб — это руки и ноги Дафны без головы, вот и не сходится с полномочием Тю-тю совсем-совсем!
— Не мешай Да-а-афне! Н-н! У-у!
— Ну-у-у. А ты значит, основное тело отвлекаешь, ха. Не Эхидна, ха. Зачем ты так делаешь, ха. В отличие от Минервы, я не понимаю, на чьей ты стороне, ха.
Секмет грубо расчёсывала свои невообразимо густые волосы. Тюфон была вроде как заложница — осторожничать приходилось.
На вопрос Секмет Дафна качнула пучок коротких волос и рассмеялась: «Нет-а...»
— Субару-н мне громкие слова выдал, знаешь ли. Мол, Белого кита убил, значит, следующий — Великий Кролик? Тогда я подумала — неплохо бы его хотя бы до попытки довести-а...
— Интересное мнение. Если он возьмётся — это вполне достижимо. Ты тоже это понимаешь... Но ты хочешь, чтобы Великий Кролик был уничтожен?
— Не то чтобы... Как только отрезали от Дафны, их голод стал делом да-а-афне неизвестным-а... Где бы они ни погибли — мне всё равно-а... Но вот как закончится Великий Кролик, который сам является воплощением бесконечного чувства голода Дафны-а... вот это было бы интересно-а...
Потому, — продолжила Дафна: — Если конец окажется чем-то наполненным — это будет неведомое счастье и для Дафны-а...
небывалое счастье Для Дафны, которой постоянно мучило неутолимое чувство голода, наполненность была мечтой, недостижимой вовеки.
А Великий Кролик — это как бы отражение этого бесконечного голода Дафны, второе «я». Разумеется, самой Дафне было совершенно не до родства.
Если Великий Кролик встретит конец, отличный от её собственного... будет ли он наполненным — или нет? Была ли вероятность, что она сама могла бы испытать наполненность? — и, к своему удивлению, Дафна улыбнулась: её заинтересовал вопрос, не связанный с едой.
Эхидна удовлетворённо кивнула на ответ Дафны и снова повернула голову. Не к Субару, не к Сателле и не к Минерве. Не к Дафне, Секмет и Тюфон, с которыми велась ожесточённая битва. А к фигуре, стоявшей в одиночестве, как и сама Эхидна.
Увидев «ведьму Похоти» Кармиру, Эхидна ласково погладила свои белые волосы и — — Кармира, а как насчёт тебя? Есть ли у тебя причина, как у Дафны?
— Ч-что... ты хочешь... сказать? Э-Эхидна-тян...?
— Простая вещь. Его сознание, на грани исчезновения в бездне смерти, обратилось к тебе. Ты, обладающая полномочием «Безликой Богини», должна была знать заранее, чем это кончится.
— ...
— Твой призыв должен был означать для него всё. И ты должна была это понимать. Поэтому я спрашиваю: ты не испытывала к нему симпатии. И всё же — почему?
— ...
— Н-нет... особых причин... нет-а? Э-Эхидна-тян того мальчика... отвергла, ей хватило... Если все ссорятся из-за чего-то, и драка не перекинется на м-меня, то просто...
— Просто?
— О... «любовь» важна-а? Её нельзя пренебрегать... н-нельзя. Даже если мальчик не хочет видеть — «любовь» всё равно там... есть. Того, что есть, не заставишь отрицать. А ещё я... я категорически не хочу быть в вечном долгу.
На последний фрагмент — единственную часть, где Кармира говорила ясно и твёрдо, — Эхидна пожала плечами.
Затем «ведьма Жадности», с горькой улыбкой, окинула взглядом лица каждой из ведьм — — Секмет и Тюфон стремились уважить его волю, Минерва, уважающая жизнь, исцелила его. Дафна помогла продлить его существование, чтобы стать свидетельницей его воли к борьбе, а Кармира использовала своё полномочие, чтобы открыть ему глаза на любовь, от которой он постоянно отворачивался. — Значит, каждый по-своему, но все хотят помочь Нацуки Субару.
Когда Эхидна так оценила действия ведьм, их лица мгновенно изменились.
Гордыня склонила голову, Лень вяло вздохнула, Гнев фыркнула и сложила руки, Чревоугодие, отгрызя одну из ног, вытянувшихся из гроба, рассмеялось, а Похоть морщливо скривила лицо.
А Жадность, удостоверившись во всём этом, подпёрла подбородок рукой и — — В самом деле, интересно. — Разве нет?
Эхидна, растянув губы в счастливой улыбке, направила остриё своих слов прямо — на Субару, шатаясь поднимающегося на ноги.
Субару, всё ещё утирая рукавом невысохшие слёзы и еле удерживаясь на ногах, не стал отвечать на вопрос Эхидны.
Он лишь уставился на неё, на лица ведьм — взглядом без искры. И сказал: — Вы... кто вообще такие?
— ...
— Любопытство. Сострадание. Жалость. Чувство долга. Ожидание. Отвращение... Ваши причины помогать мне... почти ни одна не укладывается в голове. Я хотя бы понимаю, почему вас называют ведьмами.
— Значит, хватает сил хотя бы для жалоб?
— ...не знаю.
На прикрывшую один глаз Эхидну Субару положил руку на грудь и тихо пробормотал.
Сорвавшиеся с губ слова кратко выразили всё, что сейчас было в душе Субару.
— То, что я должен сделать, я давно решил. И это не изменилось. В этом нет ни тени сомнения. Ни тени.
Но, продолжил Субару — не кому-то, а самому себе: — Я решил, что иного способа нет. Я был готов... принять это решение. И всё же, оказавшись здесь, я увидел, как «испытания» разбили эту решимость вдребезги.
Второе «испытание» — немыслимое настоящее — показало Субару последствия его поступков и разорвало ему сердце невыносимой реальностью, которую он маскировал словом «решимость».
Даже увидев всё это, Субару по-прежнему хотел заставить себя смириться и стоять на своём. В сущности, именно так он и должен был поступить.
— Но узнав твою — Эхидны — истинную суть, и тут же увидев Сателлу... у меня в голове каша. Хватит нести каждый своё! Я сам себе поставил задачу. И всё же...
Теперь заставлять его хвататься за жизнь, которую он собирался считать расходным материалом?
Теперь учить его жалеть жизнь, которую он собирался потратить дотла?
Теперь заставлять его осознать, что его любили — и что с этим делать?
— Я больше... не знаю, что делать.
Разум кричит: без смерти не спасти никого.
Память подсказывает: есть люди, которые оплакивают его самопожертвование.
Если не умирать — кто-то будет страдать. А если умирать — кто-то будет страдать.
— Ещё раз я задам тебе вопрос, Нацуки Субару.
Эхидна, понизив голос, обратилась к Субару, мучающемуся в потоке мыслей.
Когда он поднял глаза — Эхидна стояла прямо перед ним, подняв один палец.
Убедившись, что взгляд Субару отражает её образ, она медленно кивнула и — — Если я помогу тебе, ты обязательно дойдёшь до будущего, в котором спасёшь тех, кого хочешь спасти. И тревожиться больше не придётся. Говоря предельно просто: я возьму на себя решение твоих проблем. Тебе нужно будет только вжиться в бой и пробивать стены. Если тебе тяжело бесконечно мучиться — можно отдать всё мне. Я не осужу, а в каком-то смысле даже приветствую. Поэтому я задаю тебе вопрос ещё раз.
— ...
— Позволишь ли ты мне вести тебя за руку, когда ты сам не знаешь, что делать? Обещаю — я обязательно приведу тебя в будущее.
Она произнесла это так нежно и протянула Субару руку.
Он взглянул на её белые кончики пальцев, на лицо Эхидны, ожидающей ответа, — и замер.
Это был тот же тон, та же речь, что в их прошлом разговоре об отказе.
Тогда Субару, узнав истинную природу Эхидны, испугался нервов, приводимых в движение лишь жутким любопытством.
Но как теперь? Отступив на шаг и хладнокровно обдумав её слова — как теперь?
Использовать жизнь как расходный материал, методом проб и ошибок, грубой силой прорываясь сквозь преграды. Принимая советы Эхидны, Субару продолжает сражаться, стирая своё сердце. Чем это отличается от Субару, который, отказавшись от её помощи, решил сражаться в одиночку?
Он упрямо, не в силах сдержать отвращение к её отношению, отверг её.
Но если бы у него была настоящая решимость отбросить всё и пожертвовать собой, он должен был закрыть глаза на природу Эхидны и, как она и предлагала, воспользоваться ею.
И если даже это он отверг из своей неприязни к компромиссам, а путь всё равно оказался тем же — какой тогда смысл в его упорном отказе?
Он должен был взять эту руку.
Если бы у него была решимость не бояться боли, проглатывать всё тяжёлое и мучительное и продолжать бой — он должен был взять эту руку.
Поэтому — — Эхидна.
— ...
— Мне... страшно быть раненым.
— ...
— Тяжело, мучительно, больно — всё это ненавижу. Не хочу чувствовать боль. Не хочу видеть, как кто-то, кроме меня, страдает. — Я не хочу умирать.
— ...
— Поэтому твоя рука, протянутая с расчётом на жертву... я больше не могу её взять.
Что Субару может сделать — он сам ещё толком не знал.
Но избрать тот путь, который предлагала Эхидна, он, похоже, уже не мог.
Он осознал, что не хочет умирать.
Он узнал, что есть люди, которые признают его — даже если он не умрёт. Люди, которые ценили его не за смерть.
Нацуки Субару не был человеком, чья единственная ценность — умирать.
Те, кто оплакивал его смерть, — не в его смерти видели ценность и не поэтому скорбели.
Тогда за что они оплакивали Субару?
— Я пока не знаю, за что. — Но я хочу найти ответ. И если я его найду, мне кажется, я смогу отплатить всем... без смерти.
— ...но это тернистый путь, Нацуки Субару. Путь, где ты принимаешь смерть как инструмент прокладывания дороги и идёшь вперёд, стирая себя — грубый, но бесспорно самый короткий путь в будущее. Ты отдавал только своё сердце. А теперь, отказавшись от этого, ты пытаешься получить и то, и другое — и собственное сердце, и будущее дорогих людей. Это невероятно трудно, и более всего — Эхидна оборвала себя и сделала вдох.
А затем, с самой соблазнительной улыбкой, какой ещё не видела — — Жадность.
«Ведьма Жадности», утверждающая желание, приняла решение Субару с выражением блаженства на лице.
Субару так и не смог понять мысли ведьмы, которая сияла от счастья даже после отказа. Но — — Одно несомненно: ты спасала меня много раз. ...И то, что в глубине души ты, возможно, считала меня подопытным зверем или кем-то в этом роде — это тоже правда.
Эхидна действительно помогала ему пережить тяжёлые времена, опираясь на её присутствие.
Поэтому он был искренне благодарен за то время и за краткую передышку, которую получил, чтобы укрепить сердце.
— ...Глупый и несчастный Гарфил боится внешнего мира.
— ...что?
— То, что он увидел в первом «испытании», держит его в оковах по сей день. Если ты хочешь изменить ситуацию собственными силами — нужно снять эту порчу.
— Эхидна?
— Другие ведьмы были к тебе добры, а я, получается, ничего не дала? Это было бы ужасно. Чтобы ты потом подумал: «Все ведьмы на самом деле хорошие, только Эхидна осталась плохой до конца» — нет уж, спасибо. Я тоже девушка, и я тоже к тебе расположена — это факт.
Она быстро заговорила и слегка ткнула Субару пальцем в грудь.
Субару отшатнулся, а когда поднял глаза — Эхидна уже стояла к нему спиной, покачивая белыми волосами и увеличивая расстояние. «Ведьма Жадности».
Другие ведьмы тоже молча смотрели на Субару.
— ...для меня все вы — загадки без ответа.
— ...
— Вы свели меня с ума, и я до сих пор зол за всё, что услышал. Я всё время думаю: хватит толкать меня в спину, ведя разговоры, о которых я понятия не имею. Я не могу полюбить вас.
Правда.
Каждая из ведьм обладала непоколебимой системой ценностей, несовместимой с ценностями Субару — нет, обычного человека.
Поэтому Субару не мог понять их и не мог принять их поступки.
Но — так же, как и с Эхидной — непонимание и благодарность были разными вещами.
— Спасибо, что пытались отправить меня на смерть. Спасибо, что не дали мне умереть. Спасибо, что дали мне услышать важные голоса. — Это — спасибо.
Он поклонился каждой из ведьм и с удовольствием отметил, как они затаили дыхание.
Затем Субару развернулся и зашагал прочь.
Впереди, всё ещё на коленях в траве, была девушка — Сателла.
Она увидела приближающегося Субару, подняла на него взгляд — и задохнулась.
При виде её — такой напуганной, совсем как маленькая девочка, — Субару потерял голос.
Почему его сердце наполнялось теплом к существу, которое он считал чудовищным?
Что за чувства он хранил к существу, с которым никогда не был рядом?
Здесь, на этом месте, Субару получал слишком много вопросов без ответов.
Не сумев ответить ни на один из них, выбрав путь «продолжать мучиться», Субару протянул руку сидящей на земле ведьме.
Она смотрела на протянутую руку с замешательством.
— Я... не знаю, кто ты. Не знаю, почему ты говоришь, что любишь меня. Не понимаю, что значит твои слова о том, что я тебя спас.
— А...
— Но то, что я выжил благодаря «Возвращению смертью», которое ты мне дала, — факт. Что я целиком полагался на него и как-то добрался до сих пор — тоже правда.
— ...
— Для меня «Возвращение смертью» — лишь один из вариантов... так?
— ...
— Что не целиком на него полагаться — это значит любить себя? Ты... так хочешь сказать?
— ...
— Легко с этим не смириться. — Но то, что ты, давшая мне «Возвращение смертью», заставила меня не хотеть умирать — это неоспоримо.
Поэтому — — Как ты говоришь, ещё чуть-чуть... я попробую... полюбить себя. Позаботиться о себе. Не знаю, к чему это приведёт, но пусть будет так.
— ...всё нормально?
— Ага... по сравнению с умиранием — пустяк.
На обеспокоенный голос Сателлы Субару ответил слабой, но всё же улыбкой.
Увидев это выражение лица, Сателла, словно успокоившись, взяла Субару за руку.
Тут же мир затрещал, и трещина пронзила барабанные перепонки Субару.
Голубое небо и зелёные луга поблекли, и замок снов выпустил Нацуки Субару.
— Я... возвращаюсь... наружу?
Что он делал и как сюда попал — всё было смутно.
Что делать, когда вернёшься? Душевная смута делала даже этот вопрос расплывчатым.
— Не мучься в одиночку. Вместе с теми, кто тебя ценит...
— ...
— Вместе с теми, кто не хочет, чтобы ты умирал, и с теми, кого ты не хочешь убивать, — сопротивляйся. ...А если всё равно не хватит — не забывай бояться смерти.
— ...
— Не забывай, что есть люди, которые будут горевать, если ты умрёшь — Мир трещал и разлетался на куски.
Голос Сателлы удалялся. Это невыносимо дёргало за сердце Субару.
Их ладони, сцеплённые вместе, горели жаром.
Он чувствовал: отпускать эту руку нельзя.
— Я — Слова не шли.
Голос, чтобы назвать её, Сателлу, не звучал. Отвращение и принятие боролись внутри — не произносить это имя, и в то же время принять его.
Небо падало. Земля трескала. Свет хлынул — и замок снов вокруг уже не существовал.
Образы ведьм исчезали — в мире оставались только Субару и Сателла.
Исчезает. И начинается.
Субару молча смотрел на Сателлу перед собой.
Внезапно упала тёмная завеса.
Та чернота, которую подсознание Субару так отчаянно отрицало, была отброшена.
И, взглянув на лицо, скрывавшееся под ней, Субару замер.
Сателла, видя, как он затаил дыхание, качнула серебряными волосами, прищурила пурпурные глаза, и из их уголков покатились слёзы — — А однажды — обязательно... приди убить меня.
Исчезает.
Теряется.
Мир исчезает — и образ девушки перед глазами тоже.
— Я обязательно...
Лишь крепко сжимая ладонь, словно проверяя, не исчезло ли тепло, Субару — — ...спасу тебя.
И, обращаясь к дорогой девушке, которая уже растворялась в пустоте, он произнёс это как клятву.