«Так плакать-то — какой жалкий… А кто тебя так расплакал?»
Слушая слова Секмет, оценившей его как ребёнка, Субару, заключившийся в панцирь своего маленького «я», подумал, что, возможно, она была права.
Он упрямился, верил в свой путь, не слушал окружающих — но ведь именно этот способ обеспечивал минимальный ущерб и гарантированность результата.
Он мог бесконечно пользоваться повторениями мира, получая шанс за шансом, — пока сам платил цену своей жизнью. И его сердце, несомненно, раз за разом стиралось, изнашивалось и вот-вот должно было порваться.
Но когда он чувствовал, что вот-вот хрупко разобьётся вдребезги, Субару уже получал слова, достаточные для того, чтобы поднять себя на ноги.
«— Субару-кун — это герой Рем.»
Да. Для Субару этого было достаточно.
Если за этими словами и за пределами истощённой души его ждут все остальные — он больше ничего не просил.
Что в этом плохого?
«— Бару, ты плачешь?»
Внезапно детский голос прорвал тишину, и ведьмы едва сдержали дыхание.
Маленькая ладонь осторожно гладила свернувшегося клубком Субару по голове. Он едва приподнял затуманенное слезами зрение — и перед ним смутно проступил силуэт девочки с загорелой кожей.
«Ведьма Гордыни», выдержав слабый взгляд Субару, сказала: «Плакать-то — какой жалкий… А кто тебя расплакал?»
Тифон, стоявшая на коленях, поднялась и с высоты своего маленького роста обвела молча стоявших ведьм пристальным взглядом.
Девочка с опасным блеском в глазах медленно окинула взглядом каждую ведьму и, наконец, заметив Сателлу, приподняла брови.
«Тэра? Тэра здесь? Почему? Как давно не виделись!»
Она помахала поднятой рукой, окликая Сателлу, но в её глазах враждебный оттенок не тускнел ни на йоту.
Первой нарушила молчание Секмет, сонно вздохнув и приподнявшись.
«Тифон… ааа. Сейчас не до того, ух. Не задирай его, ааа. Иди сюда, ух.»
«Ха-ха, Бару обидели? Ха-ха, кто злодей?»
«Мамочка твоя, ааа. На злодея у меня сил нет, ух. Ни работать сама не хочу, ни тебя заставлять, ааа.»
Тифон кивнула в ответ на слова Секмет, но и не думала отходить от Субару — вместо этого она повернулась к Минерве.
«А Лува? Обижала Бару… нет, правда?»
«Почему ко мне вообще не подходишь? Это нечестно. Я тоже не всегда только всех исцеляю — иногда поддаюсь кишащим в душе агрессивным чувствам и наношу раны… могу нанести… иногда…»
«Трудно представить, чтобы ребёнок, который от одного воображения бледнеет, сам устроил что-то насильственное, не так ли?»
Эхидна приподняла плечи и вставила язвительную реплику в ответ на малоправдоподобное заявление Минервы.
Минерва остроко взглянула на Эхидну, и Тифон, потянувшись за её взглядом, тоже перевела глаза на Эхидну — и её юное лицо исказилось гримасой.
«Это Дона. Дона опять что-то натворила? Дона — злодей?»
«Что должно означать это категоричное обвинение именно в мою сторону? Боюсь, этот вопрос лучше адресовать воспитателю, но что поделаешь?»
«Это всё из-за твоего обычного поведения, ааа.»
Секмет устало прижала руку ко лбу.
Тифон не отходила от Субару и, по-своему, лихорадочно пыталась найти «злодея, заставившего Бару плакать».
Эхидна прищурилась, глядя на эту юную ведьму, и пробормотала: «Тем не менее… Если тут ещё и Тифон появилась — это практически полный набор. Если ещё и Дафне покажется, вспомню тёмные времена четырёхсотлетней давности…»
«Простите, вы сейчас меня позвали?»
Как будто в ответ на слова Эхидны, на лугу внезапно появилась чёрная гробовидная коробка.
Внутри, закованная по всему телу и с закрытыми глазами, лежала «Ведьма Обжорства» — Дафне.
Она шевельнула своим маленьким носом и, кажется, одним лишь обонянием определила, кто все присутствующие.
«Не считая Субаруна, тут ещё и Тэра-тэра! Как впечатляюще! Все семь Ведьм Греха в сборе, и к тому же кандидат в Мудрецы…»
«Дафне. — Он ещё не дошёл до этого.»
«…Ааа, прости-прости-и. Но всё же… *нюх-нюх*. Пахнет солёным — кто-то плачет? Это Неру-неру?»
Её голос, усталый и совершенно не считавшийся с настроением в комнате, как бы расслаблял напряжённую атмосферу.
Теперь, вместе с Сателлой, семь ведьм собрались в Замке Грёз — сцена, которая даже в дни расцвета ведьм четыреста лет назад не часто выпадала.
Ведьмы, некогда погрузившие мир в хаос, — причём часть была на взводе: в этой сцене была сосредоточена сила, способная по щелчку пальцев изменить сам мир.
«Ведьма Гордыни» — чтобы вынести приговор тому, кто заставил плакать становящегося всё меньше мальчика.
«Ведьма Гнева» — чтобы помочь стоящей рядом дорогой ведьме добиться её желания — сжимала кулаки.
«Ведьма Лени», лениво приняв боевую стойку, следила за каждым движением, готовая мгновенно обрушиться на любого.
«Ведьма Похоти», сохраняя позу полного безразличия, тем не менее была готова в случае чего защитить хотя бы саму себя.
«Ведьма Обжорства», которой было абсолютно всё равно, что происходит вокруг, лишь размышляла, чей палец будет вкуснее всего для утоления голода.
«Ведьма Жадности», с неприязнью поглядывая на одну из ведьм, тем не менее сверкала глазами от любопытства перед этим непредсказуемым чаепитием.
А Сателла, — но не «Ведьма Зависти», — «Я люблю тебя. — Потому что ты дал мне свет. Потому что ты взял меня за руку и показал мир за пределами. Потому что в ночи, когда я одиноко дрожала, ты всё время рядом держал мою руку. Потому что, когда я осталась одна, ты поцелуем дал понять — я не одна. Я получила от тебя слишком много. …Поэтому я люблю тебя. Потому что ты, ты дал мне всё.»
«……»
Шёпот Сателлы — ни одно из того, о чём она говорила, Субару не знал по собственному опыту.
Он ничего не знал. Ни разу не встречался с Сателлой, ни разу не обменялся с ней словом, ни разу не чувствовал её тепла. То, о чём она говорила, — порождение фантазии. Безумная от страсти женщина, выдумывающая несуществующие истории и показывающая Субару галлюцинации.
И всё же Нацуки Субару — знал это.
«Почему… что это во мне? Я не хочу этих чувств. Не души меня несуществующими воспоминаниями… Я… я тебя… тебя…»
Нужно просто сказать одно слово: «Ненавижу.»
Нужно бросить в лицо тому, кто обращает к нему свои чувства, что он сам не испытывает к ней и толики сочувствия. Тогда можно было бы посмотреть, какое лицо она состроит, пытаясь извить чужие чувства ради собственного эгоизма. Наверняка её лицо исказится от боли.
Но — как ты сможешь сделать это с ней?
«Бару?»
«Мальчик…»
«О-он…»
«Ты…»
«Субарун?»
«— Да, и это тоже один из вариантов, Нацуки Субару.»
Каждая из ведьм по-своему окликала Субару, и Эхидна слегка кивнула, оценив результат.
«…Гх-б.»
Субару, прижавшись к земле, прокусил собственный язык.
Загнанный в угол ведьмами, он потерял всякую ясность в голове.
Более того, в ситуации, когда даже устройство его души, казалось, вот-вот будет искалечено, а его воля перестанет быть свободной — что тогда останется у Субару?
Если бы он не мог настоять на своём и просто подвергался отрицанию — это было бы ещё терпимо.
Но если, контактируя с Сателлой, он привыкнет принимать даже отрицание — вот это Субару было страшно.
Что произойдёт, если он потеряет жизнь в Замке Грёз?
Тело Субару сейчас, как должно быть, находится в усыпальнице «Святилища».
Сюда была вызвана лишь его духовная оболочка, не что иное как душа. Если здесь погибнет духовная оболочка — отразится ли это на теле? Или это будет смерть души?
Ему всё равно. Если умирать и начинать заново — он готов.
Если обойтись без помощи ведьм, отсечь от себя ещё больше, изгнать все лишние элементы и упорно идти вперёд — путь обязательно откроется. Тогда он…
«Этот, глупец —!»
В тот же миг, когда Минерва заметила попытку самоубийства, она закатала рукава и ринулась вперёд.
Она собиралась исцелить Субару ударом кулака, пропитанного целительной силой. Но на её пути встала Тифон, стоявшая рядом с Субару.
Маленькая ведьма распахнула руки и ноги на пределе своего крошечного тела, преграждая Минерве путь: «Бару сам решил! Лува не может мешать!»
«Самоубийство, самоистязание, причинение вреда себе или другим — я не допущу ни одного из этого у себя на глазах! Какая мне разница до душевных мук! Невидимые раны — не моё дело! Поэтому! Но зато ни одна видимая рана не останется без внимания!»
Она шагнула, одним ударом вогнав кулак в землю и заставив её провалиться, — пронзающий воздух удар устремился к лицу Тифон.
В мощи впечатанного кулака хватало, чтобы расколоть гору, — но в момент попадания по живому существу разрушительная энергия мгновенно преобразуется в целительную. Однако ударная волна и сам импульс удара всё равно проходят насквозь через цель.
Раздался оглушительный грохот — и вытянутая рука Минервы одним ударом отбросила Тифон прочь.
Неразвитое тело девочки, как лист, понеслось ввысь, закружившись в призрачно-голубом небе над лугом. Беспощадная сцена — но пострадала не только Тифон.
«……!»
Правая рука Минервы, отмахнувшись от удара, от плеча и до кончиков пальцев рассыпалась, как ледяной кристалл.
Это был результат решения «Ведьмы Гордыни»: её суд признал этот поступок «злом» и отверг его.
Минерва, подняв лицо к небу от боли потери руки, широко раскрыла рот и вскрикнула —, «Какого хрена —!!»
Но — ничего.
«Ведьма Гнева», чувствительная к боли других, по отношению к собственной боли была безгранично терпелива.
Это, пожалуй, было единственное, в чём она была как Нацуки Субару — себя она оставляла на потом.
«В любом случае, теперь —!»
Убрав препятствие, Минерва, выкручивая оставшуюся левую руку, прыгнула к Субару. Могучий кулак обрушился сверху на Субару — «Следующая помеха — это я, ааа.»
Золотые волосы развевались — и мгновенно Минерва была вогнана в землю.
Вдавленная всем телом в землю и оставившая на лугу человеческое углубление, Минерва подняла голову и, лицом алым от ярости, завопила на сидевшую в позе «гнёздышка» Секмет: «Не мешай мне —! Секмет —!»
«Не выйдет, ух. Я по убеждениям на стороне этого мальчика, ааа. Прибавлю — и на стороне Тифон тоже, ух. Причины не мешать у меня нет, ааа.»
На объявление войны со стороны Секмет Минерва, стиснув зубы, окинула взглядом остальных.
Но Дафне и Кармира сохраняли нейтралитет в этом конфликте, а Эхидна и вовсе была всего лишь наблюдательницей за ходом событий. А Сателла — «Ааа… ааа…»
Она, дрожа голосом, смотрела на Субару, упавшего на колени и изрыгавшего потоки крови.
Субару, задыхавшийся от хлещущей крови и перекусанного языка, ощущая удушающее чувство, на краю сознания уловил реакцию Сателлы.
Она, кажется, плакала.
Увидев «смерть» Субару, она была потрясена, как никогда.
«Почему ты не понимаешь…? Что в каждом из тех, кого ты хочешь спасти, должен быть ты — это же само собой разумеется.»
Почему она так думала о Субару?
Воображаемом мире — как долго Субару поддерживал её дух?
«Как и для тех, кто задыхается в тупике судьбы, это и для тебя не миновало. Просто ты — единственный, у кого есть шанс всё изменить… Ты сам нуждаешься в спасении, так почему…»
Всё это — ложь.
Субару — никчёмный тип, который не может довести до конца даже то, что, казалось бы, ему по плечу, не может спасти даже тех, кого хочет спасти, и так и не избавился от наполовину.
Разве он не клялся выпрыгнуть из этого и перестать быть наполовину?
Разве он не решил — хватит прикидываться?
Внутри него его слабое «я» и «я», не желающее быть слабым, бились в схватке.
Слабость Нацуки Субару — больше нельзя показывать никому.
Сильным, гордым, стойким — таким должен быть герой.
Одна девочка ждала от Субару именно этого. Это было Проклятие, наложенное Субару на неё — и Субару несёт ответственность перед той, кого сковал этим Проклятием. Нет. Не об ответственности речь. Просто, если она способна так верить в него — он хочет быть тем, в кого она верит.
Она сказала, что любит Субару, — и он хочет быть тем, кому она продолжит говорить «люблю».
Да. Так оно и есть.
Да.
Если бы нашёлся кто-то, кому было бы жаль «смерть» Субару, — это была бы она.
Выбрать «смерть» — значит предать её, поверившую в Субару.
Конечно, Субару не собирался заканчивать «смертью». Он готов сделать даже из самой «смерти» трамплин, чтобы вытравить причину «смерти» и вернуть всё.
Но каково тем, кого Субару, выбравший «смерть», оставил позади себя?
Не нужно об этом думать.
Нельзя об этом знать. Это опасная мысль.
Всё хорошо. Нацуки Субару — вот так и хорошо.
Нельзя думать, что кому-то жаль его, Субару.
Он не такой ценный человек. Жизнь Субару — расходный материал. Использовать, использовать, использовать — и когда потратишь всё, доковылять до конца. Вот для чего он существует как расходный материал.
Плюнуть на всё, эффективно использовать саму смерть — и не пытаться взглянуть в лицо собственной «смерти».
Отрежь. Не думай ни о чём. Это решение отказаться от того, что нужно выбросить, ради того, что хочется забрать. Все так делают. Субару тоже может так делать.
Если он сможет спасти тех дорогих людей, которых нужно спасти, — этого достаточно.
Если только это удастся, Субару — «Что ты увидел за два «Испытания»…?»
Испытание. Испытание. Испытание. «Испытание». Испытание-испытание-испытание. «Испытание»-испытание-испытание-испытание. Испытание…
От нехватки кислорода и шока мозг работал с чудовищной медлительностью.
Зрение становится всё более расплывчатым, мир мерцает красным, по экрану сознания бегут помехи, как телевизионный снежец, — и Субару смутно думает: неужели скоро конец.
Конец наступает медленно.
Сколько раз он уже встречал «смерть» — считать лень, но это не важно.
Когда-нибудь он будет повторять «смерть» так часто, что потеряет счёт.
Не думает, что сможет сохранить рассудок, достаточный для того, чтобы считать количество своих «смертей».
Сердце из стали.
Сердце из стали, которое не может поколебать ничто, — и пусть оно будет у него…
И тогда сознание Субару медленно, медленно начало ускользать, — пока, наконец, не угасло — ※ ※ ※ «Я на тебя рассчитываю, сын.»
Раздался голос.
Сквозь шум, сквозь хаос отражённых звуков, донёсся голос невероятно отчётливый.
«— Иди и возвращайся.»
Ещё один голос.
Другой голос. Но то, что он принёс в грудь, было тем же.
«Я хотел называть тебя другом.»
Другой голос, другое чувство.
Голос, от которого невыносимо хочется взволноваться. И вместе с тем — приятный.
«Господин Субару… прошу прощения…»
Ещё один голос.
В груди возникают одиночество и нечто, похожее на благоговение, — и голос, от которого становится совестно.
«Ты ведь не тот человек, я знаю… но всё же…»
Раздался голос, от которого сжимается сердце.
От этого голоса невозможно удержаться. Голос, от которого хочется плакать. Голос, которого нельзя заставлять плакать. Голос, который нужно защитить. Голос. Голос. Голос.
«Покажи мне свою лучшую сторону, Субару-кун.»
В ответ на голос внутри что-то с грохотом лопнуло.
Тело наполнилось жаром. Движимый чувством долга, он поднялся. Всё это время его поддерживал именно этот голос.
И тогда — «Спасибо, Субару.»
Раздался голос.
«— Ты спас меня.»
И раздался голос, возвещающий о начале всего.
※ ※ ※ Он будет плакать?
Когда те, кого Субару ценит, узнают о его смерти — будут ли они скорбеть?
Неповторимые люди, остав