Пока я осматривал мастерскую, я заметил, что дети, которые дали мне книжки с картинками, пересчитывали листы бумаги и отдавали указания по следующему заданию тем, у кого освободились руки.
— Почему эти двое детей отдают указания?
— Один — слуга, другой — ученик-торговец, но оба являются приближёнными, выросшими под рукой Роземайн. Они непосредственно получают указания от Роземайн, управляют мастерской и докладывают о результатах. Оба значительно выросли в сравнении с ровесниками — то ли из-за тяжёлой нагрузки, то ли потому, что стремятся быть как Роземайн. Быть может, у неё и впрямь есть талант к воспитанию людей.
Фердинанд, который обычно говорит обо мне лишь оскорбительные вещи, хвалит детей из мастерской и хвалит Роземайн, которая их вырастила. В глубине груди что-то жгуче защипало.
— Пятый звон. Возвращаемся в комнату. Все работали хорошо. Продолжайте в том же духе.
— Благодарим вас.
Услышав слова Фердинанда, все присутствовавшие в мастерской с гордыми улыбками опустились на колени.
Обняв книжки с картинками, я направился обратно в комнату Верховного жреца. Обычно после пятого звона начинается свободное время после дневных занятий. Я думал, что и сегодня, вернувшись в комнату, смогу отдохнуть, но Фран уже разложил на столе несколько деревянных дощечек.
— Что это такое?
— Это благословения, которые необходимо выучить для участия в осеннем празднике урожая. Разве что различные предупреждения вам не нужны, раз вы не собираетесь ехать лично, но слова благословения пригодятся и при использовании магии, так что, пожалуйста.
Лампрехт, бегло пробежав глазами слова благословения на дощечках, округлил глаза и указал на них.
— …Неужели Роземайн всё это запоминает?
— Разумеется. Роземайн — Верховный жрец.
Фран, не изменив выражения лица, кивнул, как будто это было самое естественное дело на свете.
— Вы ведь знаете, как долго преследует дворянина одна плохая репутация? Для Роземайн, ставшей приёмной дочерью Господина, неудачи не прощаются. В течение года ей приходится учить новые слова благословения после каждого обряда, и хотя это нелегко, она старается изо всех сил.
Фран, загибая пальцы, стал перечислять количество обрядов, в которых Верховный жрец должен давать благословение. Раз Роземайн стала Верховным жрецом в разгар лета, она прошла лишь один сезон.
Тем не менее, она уже провела обряд связывания звёзд, церемонию совершеннолетия и обряд крещения, а теперь готовится к празднику урожая. Обязанностей у Верховного жреца невероятно много.
— Я не умею читать, так что не смогу.
Рассмотрев дощечки с записанными на них благословениями, я покачал головой. Может быть, Роземайн и приходится всё это запоминать, но я не обязана этого делать.
Когда я протянул дощечки Франу, он мгновенно принял их и передал Лампрехту.
— Тогда, Лампрехт-ни-сама, пожалуйста, прочтите их вслух и повторяйте, пока не запомните. Как только запомните, получите ужин.
— Что?!
— Если серьёзно взяться, можно запомнить. ……Главный жрец, я заварю вам чай. Вы устали, верно?
Сказав это, Фран быстрым шагом направился к кухне. Разозлившись на то, что Фран не желает слушать мои требования, я крикнул вслед.
— Я не буду! Запоминать всё это не собираюсь!
Я топнул ногой и заорал. Фран нахмурился, словно смущённо, и обернулся. В тот момент, когда он открыл рот, чтобы окончательно меня убедить, Фердинанд громко и нарочито тяжело вздохнул.
— Хааа... Фран, похоже, Вильфрид обойдётся без ужина. Если к шестому звону он ещё не запомнит, приступайте к ужину без него. А то не успеете распределить Божью милость.
— Слушаюсь.
……Фердинанд, как обычно, лезет не в своё дело!
Я стиснул зубы и свирепо уставился на него, но Фердинанд лишь в ответ посмотрел холодным полуприкрытым взглядом и нисколько меня не боялся.
……Вот за что я ненавижу регентов!
Я мысленно воскликнул ту фразу, которую часто говорила бабушка, и немного смирился.
В любом случае, даже если я не выучу молитвенные слова, ужин точно не отменят. До сих пор, даже не выучив буквы и прогуляв занятия, я никогда не подвергался такому жёсткому обращению. Достаточно просто дождаться, пока Фердинанд уйдёт.
Прозвучал шестой звон. Фердинанд заявил, что пора есть, и вышел из комнаты.
Я бросил взгляд на Франа, провожавшего Фердинанда, и заметил, как тот начал двигаться ровно в тот момент, когда дверь закрылась.
……Как и ожидалось. Я всё-таки важнее, чем слова Фердинанда.
Фыркнув, я стал ждать, пока приготовят еду. Лампрехт тоже, похоже, ждал ужина с нетерпением — он говорил, что здесь еда вкуснее, чем в рыцарском общежитии.
— Благодарю за ожидание, Лампрехт-ни-сама. Ужин готов. Бригитте-ни-сама сказала, что присоединится позже, так не будет ли вам привычнее разделить трапезу с Даумелем?
— А, с Даумелем я не против, но...
Лампрехт с встревоженным видом попеременно переводил взгляд с меня на Франа.
— О Вильфриде-ни-сама позаботится Бригитте-ни-сама, так что беспокоиться не о чём. Ввиду того, что Вильфрид-ни-сама не может присоединиться к трапезе, для него в отдельной комнате, предназначенной для караула, приготовлена еда.
Я ощущал нечто вроде шока от взгляда Лампрехта и слов Франа. Фран, похоже, и впрямь не собирается давать мне еду, ровно как и говорил Фердинанд.
— Фран, ты правда думаешь, что можешь так поступать?!
— Я ведь говорил, что ужин будет только после того, как вы выучите слова благословения? Таков приказ и Фердинанда-ни-сама.
Фран произнёс это с невозмутимым лицом. Слуги в замке всегда бледнели и немедленно подчинялись мне, но Фран и не думал меня слушать.
— Кого ты считаешь важнее — меня или Фердинанда?!
— Фердинанд-ни-сама, разумеется.
— Ух! Я — законный сын Господина! Не ставь меня на одну доску с регентом!
В замке говорят, что я важнее Фердинанда, который является регентом. Ты хотя бы об этом знал! — подумав так, я крикнул.
Я подумал, что на этот раз он всё-таки понял, но Фран лишь чуть прикрыл глаза и всё равно не изменил своего решения.
— Нет. Вы сейчас — Верховный жрец вместо Роземайн-ни-сама. Мне строго-настрого приказано обращаться с вами не как с сыном Господина, а как с самой Роземайн-ни-сама, и ни в коем случае не баловать вас, используя статус сына Господина.
— Бало... вать?
Неожиданное слово заставило меня распахнуть глаза. В голове вспыхнули слова, которые Роземайн сказала за обедом: «Меня вовсе не балуют.» — «Значит, мой слуга не балует, и в этом нет никакой проблемы.» — «Конечно.» — Вот что она ответила.
— …То есть, я просто жалуюсь, потому что хочу есть?
— Уклоняться от заданий и наказаний, прикрываясь своим положением, — вот что называется капризничать. Раз подобное сходит вам с рук, значит, в отличие от Роземайн-ни-сама, вас и правда всё это время слишком баловали.
Фран произнёс это без тени сочувствия и повернулся к Лампрехту.
— Пожалуйста, приступайте к ужину. Здесь еду нужно доставить в приют, так что задерживать её надолго нельзя.
— Но я...
— Лучше на время передать Вильфрида-ни-сама кому-нибудь другому. Пока рядом вы — тот, для кого все ваши капризы привычны, — ему будет трудно перестать капризничать.
На лице Франа играла расслабленная улыбка, но атмосфера вокруг него не допускала ни малейшего возражения. Он увёл Лампрехта в отдельную комнату.
Я остался один в незнакомом месте и был совершенно растерян.
— Вильфрид-ни-сама, мне прочитать вслух? Все местные слуги преданы и добры, но отнюдь не мягки. Это станет для вас настоящим откровением.
Женщина-рыцарь, взяв дощечки, встала рядом со мной. Если не ошибаюсь, это та самая женщина-рыцарь, которая была назначена в телохранители Роземайн после обряда крещения. Она, как дворянка, сможет объяснить мне Храм её глазами.
— Слуги здесь строги и к Роземайн?
— Да. С самого начала они следят за тем, чтобы Роземайн-ни-сама, как дочь Господина и Верховный жрец, не допускала ошибок. В первые дни службы я тоже высказала Франу, что нагрузка на Роземайн-ни-сама слишком велика. Но он мягко объяснил мне, что это не моё дело.
Бригитте, держа в руках дощечки, горько усмехнулась. Если даже телохранитель захотел вмешаться из-за чрезмерной нагрузки, значит, жизнь Роземайн действительно тяжела.
— Роземайн учит ещё больше этого?
— Да. Помимо этих благословений, на столе были стопки дощечек с описанием проведения обрядов, предупреждениями, списком получателей благословения и их количеством. ……В тот день она прекрасно справилась со своими обязанностями.
Я был потрясён разницей между средой Роземайн и моей собственной. Раньше мне и в голову не приходило, что меня действительно так балуют.
— ……Прочитай мне.
— Слушаюсь.
Женщина-рыцарь читала вслух дощечки, а я повторял и запоминал.
Лампрехт, вернувшийся после ужина, с округлившимися глазами смотрел на меня.
— Вы очень старались. Превосходно.
Фран, впервые показавший улыбку, поставил передо мной порцию еды. Мне удалось запомнить слова благословения лишь за мгновение до седьмого звона.
Несмотря на то, что ужин опоздал на целого человека, от блюда поднимался аппетитный пар. Повар, видимо, выжидал, чтобы я мог поесть горячего.
……Так вот что значит — заботливый, но не балующий.
Вкушая горячую еду, я тихо вздохнул.
Мне внезапно захотелось вернуться в замок. Я хотел доложить отцу и матери. Хотел похвастаться, что сегодня выучил слова благословения, и услышать «молодец».
— ……Ужин в одиночестве — как-то скучновато.
— Роземайн-ни-сама тоже так говорит.
— Неужели. И здесь Роземайн тоже ест одна?
После ужина я искупался и выслушал от слуг отчёт о сегодняшних делах.
Такого со мной ещё не бывало. Мои слуги всегда либо следуют за мной, либо ищут меня — у них не бывает ситуации, когда они выполняют какую-то работу в моём отсутствии.
Когда отчёт закончился, наконец наступило время сна. Я был совершенно разбит. Так уставать мне ещё не приходилось. Уставать от умственной работы — впервые.
Обычно в это время я ещё бодрствовал, но сознание погрузилось во тьму мгновенно.
— Вильфрид-ни-сама, настало утро.
Вместе с этими словами занавесь была резко отодвинута. Яркий свет хлынул внутрь, и я крепко зажмурился.
— Мне ещё спать.
— Подъём.
— Не отвяжешься? Я же говорю, что ещё сплю!
Я натянул одеяло на голову и забрался под него. С раздирающим шумом одеяло сдернули с силой. Подумав, что за человек способен на столь грубое пробуждение, я открыл глаза и увидел лицо, совершенно непохожее на привычные.
Фран, слегка прищурив глаза, с силой поднял меня и стащил с постели.
— Я уже сказал, что время подъёма. Переодевайтесь и приступайте к завтраку. Я и так ждал до последней минуты.
Утро в Храме наступало рано. А вот чтобы кто-то приходил меня расталкивать — такого со мной ещё не бывало.
Фран переодел меня и подал завтрак. Обычно в это время я ещё спал, так что ел с немного затуманенной головой.
— После завтрака — практика игры на фешпиле.
Музыкант Роземайн произнёс это, принося фешпиль. Увидев детский фешпиль, которым, вероятно, пользовалась Роземайн, я сморщился.
— Я плохо играю на фешпиле. Мне он не нравится.
— Тогда тем более нужно практиковаться. Музыка — часть воспитания дворянина.
— Это я и сам знаю.
Я знал, что музыка — часть дворянского воспитания. Но ведь не все одинаково хороши на фешпиле — со временем можно подобрать подходящий инструмент, — так говорил Кальстед, который отлично играл на флейте.
Когда я так сказал, музыкант слегка наклонил голову набок.
— Я сталкивался с Кальстед-ни-сама во время торжественной молитвы, и он играл на фешпиле — просто не так хорошо, как на флейте, но играть умел. Освоение гамм, песен и мелодий на фешпиле — это основа основ. А уже после этого ищешь подходящий инструмент. Наличие другого инструмента не отменяет необходимости практиковаться на фешпиле.
— Ч-что?!
Ни Кальстед, ни мой музыкант такого мне не говорили.
— Кроме того, раз вы завершили обряд крещения, то, как и Роземайн-ни-сама, этой зимой у вас состоится представление, верно?
— И что с того?
— Главный жрец говорил, что тогда состоится концерт, на котором выступают дети. Если вы не будете практиковаться на фешпиле, может получиться так, что все вокруг смогут играть, а вы — нет, и вы опозоритесь.
Слова музыканта о том, что «только один не сможет», вернули меня к вчерашнему моменту, когда я один не умел читать буквы во время карточной игры.
Одна мысль о том, что та же картина повторится перед другими дворянами, вызвала такой стыд и досаду, что лицо и голова разгорелись.
— Роземайн каждый день занимается?
— Бывают дни, когда дела не позволяют, но пока она в Храме, не пропускает ни одной практики. Без регулярных занятий пальцы быстро разучиваются двигаться.
Сказав это, музыкант принёс ноты.
— Не стоит ждать быстрого прогресса. Ежедневная практика — вот главное. До зимы постарайтесь выучить хотя бы одну песню. Не думайте ни о чём другом — только одна песня.
……Если до зимы — всего одна песня, может, и справлюсь.
Несмотря на то, что сегодняшнее занятие было практикой на фешпиле, я ни разу не коснулся инструмента — вместо этого меня заставляли петь гамму, пока я не запомнил её наизусть.
Когда прозвучал третий звон и практика завершилась, музыкант с красивой улыбкой похвалил меня.
— Превосходно. Когда вернётесь в замок, практикуйте движение пальцев под эту гамму. За столь короткое время запомнить наизусть — значит, у вас отличная память, Вильфрид-ни-сама.
Может быть, из-за того, что меня редко хвалят, я ощутил сильное смущение. Музыкант подбодрил: «Если вы научитесь играть эту песню, для первого представления после обряда крещения этого будет более чем достаточно.»
В замке сейчас бы пришёл утренний учитель. Но здесь учителей нет. Лёгко выдохнув, что вот, наконец, наступило свободное время, я не успел даже расслабиться, как Фран появился с целой горой всяческих вещей.
— Время помогать Главному жрецу.
— …Что?
— Помимо благословений во время обрядов, большинство обязанностей Верховного жреца выполняет Главный жрец. Поэтому Роземайн-ни-сама помогает ему с работой, чтобы хоть немного облегчить его ношу. Ну-ка, Лампрехт-ни-сама, поторопитесь.
Подгоняемые Франом, мы с Лампрехтом были отведены в комнату Фердинанда.
В комнате Фердинанда находилось несколько слуг, и каждый был занят своим делом. Если работать здесь наравне со всеми, можно будет почувствовать себя одним из взрослых — и это вызвало лёгкую гордость.
Подумав, что буду работать так же, как дети из мастерской вчера, я вошёл в комнату. Фердинанд поднял взгляд и посмотрел на нас.
— А, пришли. Вильфрид, садись туда и упражняйся в написании букв. Я заготовил образцы — упражняйся на грифельной доске. Лампрехт — вот твои расчёты.
— А, пришли. В