«– Твоего старика держит мой сообщник.»
В тот самый миг, когда он сбросил этот козырь, Альдебаран с пронзительной ясностью осознал собственное поражение.
Сто тридцать две тысячи сорок четыре – именно столько попыток потребовалось матрице, чтобы решить одну задачу; привычка считать эти попытки была привита ему «Ведьмой», но лишь во второй раз в жизни число перевалило за такие пределы.
И, как и в первый раз, Альдебаран вновь потерпел поражение.
Он подготовился наилучшим образом, выстроил максимально возможное количество планов, имел шанс бесконечно корректировать замысел, пока его дух оставался несломленным – и всё равно проиграл.
До чего же слабым, думал он, до чего же отвратительно слабым оказалось его сердце, и эта мысль вызывала у него самую настоящую, глубочайшую ненависть к себе.
Слабость сердца.
Это был куда более сильный яд, заставлявший Альдебарана презирать себя, чем отсутствие таланта, бесплодность усилий или даже нелюбовь окружающих.
«――――»
«Мечнику-святому», наконец, удалось заставить противника истекать кровью после бесчисленных проб и ошибок в бою с «Драконом».
Этот успех, однако, был перечёркнут дурацким «благословением кровоточивости», которое делало его тем сильнее, чем больше крови он терял, но сам факт того, что он вывел из строя обе руки Рейнхарда, был пусть и временным, но достижением.
Честно говоря, Альдебаран надеялся, что, заставив Рейнхарда, который, вероятно, почти никогда не получал ран в бою, испытать боль, он сможет посеять тень сомнения в его абсолютном превосходстве.
Но, к несчастью, величайший, сильнейший за всю историю мужчина в мире оказался стоек и к боли.
Поэтому, даже когда его руки были изорваны в клочья и переломаны, он не изменился в лице.
Вот почему –
«……Я понимаю, – кивнул Альдебаран Рейнхарду, который возвышался над ним, распростёртым на песке под собой. Во рту мерзко хрустел песок, лопнувшая щека источала привкус крови, ударные волны измочалили всё тело, отдаваясь тупой болью, но он не мог промолчать. – Я понимаю.»
За тринадцать тысяч с лишним схваток Рейнхард не изменился в лице, даже когда его руки были в таком состоянии. – И всё же сейчас он увидел, как лицо того исказилось в мучительно скорбной гримасе.
«Я понимаю», – повторил Альдебаран, обращаясь к Рейнхарду, чьё лицо было похоже на лицо ребёнка, потерявшего родительскую руку во время прогулки по торговому центру.
И продолжил:
«Семья всегда тянет нас ко дну.»
«– Ч-что, если ваши слова правда…»
«Почему бы не проверить? Например… тем самым „благословением видения ветра“ господина герцога. С его помощью ты можешь отличать ложь от правды – воспользуйся им и убедись, говорю ли я правду.»
«Это – …»
«Не можешь? – У тебя ведь есть травма, связанная с лишением кого-то благословения.»
От этого замечания по лицу Рейнхарда пробежала тень боли.
В несокрушимой броне «Мечника-святого» появилась микроскопическая трещина. Словно вода, сочащаяся из плотины. И чем больше Альдебаран омывался этой сочащейся водой, тем сильнее становилось его чувство поражения.
Он не превзошёл противника ни в «теле», ни в «технике». Поэтому ему пришлось прибегнуть к запрещённому приёму – давить на «душу».
Это была на редкость эффективная стратегия.
Ведь то, чего Альдебарану не удавалось добиться за тринадцать тысяч с лишним попыток, сейчас, не пролив ни капли крови и пота, лишь подлостью, вот-вот должно было свершиться.
И в этом не было ни малейшей вины Рейнхарда ван Астреи, юноши, рождённого стать «Мечником-святым».
«Тогда, может, попробуем логику?»
«……Логику?»
«Да, логику.»
Медленно, с трудом поднимаясь с песка, Альдебаран прижал Рейнхарда к стенке.
Если бы «Альдебаран» смог подняться, можно было бы продолжать бой, терзая его подозрениями.
Но поверженный «Альдебаран» не подавал признаков пробуждения, а ключ к покорению «души» уже был использован. Оставалось лишь взломать запертую дверь этим ключом до конца. – Альдебаран принял такое решение.
«Как ты уже понял, я предпринял всё возможное, чтобы подготовиться к встрече с „господином Мечником-святым“. Уйма планов, наполненные ядовитым воздухом дюны Аугурии, и – …»
«– Ты привлёк на свою сторону „Божественного Дракона“ Волканику.»
«Строго говоря, это был своего рода трюк… Но да. Однако даже после этого у меня не было уверенности, что я смогу одолеть тебя, и, как видишь, не вышло. Теперь ты понимаешь?»
«––––»
«Старик был союзником принцессы. Шансов… возможностей у меня было предостаточно.»
Альдебаран не сомневался, что Присцилла приняла Хайнкеля в свой лагерь отнюдь не по этой причине.
Его возлюбленная, гордая и надменная, не колеблясь объявлявшая всё в этом мире своей собственностью, равно принимала и прекрасное, и безобразное, пусть и с разной степенью одобрения.
Она не стала бы использовать Хайнкеля для того, чтобы взломать защиту Рейнхарда, и не стала бы намеренно ранить его, презирая его сущность.
Подоплёка этого замысла осталась скрытой в глубине её сердца, столь же пламенного, как огонь, и потому её невозможно было объяснить.
– Возможно, следовало попытаться.
Быть может, стоило, не страшась обгореть, просунуть оставшуюся руку в пламя, даже если бы она превратилась в уголь и пепел, и нащупать истину.
Тогда, возможно, Присцилла Бариэль и сейчас была бы…
«……Её больше нигде нет.»
«Господин Ал?»
«У меня нет ни единой причины колебаться. И такие меры я тоже могу предпринять без проблем.»
Услышав столь решительное заявление Альдебарана, глаза Рейнхарда слегка сузились.
Альдебаран дал ему достаточно информации, чтобы убедить, пусть Рейнхард по разным причинам и не желал получать «благословение видения ветра».
«––––»
Взглянув мельком, он заметил, что повреждённые руки Рейнхарда ещё не начали восстанавливаться.
Говорят, что Рейнхарда, благословлённого миром и любимого судьбой, когда его тело получает раны, окружающие духи немедленно берутся за их исцеление, но в дюнах Аугурии, заполненных ядовитым воздухом, который является смертельным врагом духов, их не было, так что даже его фангалы не могли собраться.
Возможно, никогда в истории никому, кроме Альдебарана, не удавалось загнать Рейнхарда в такое положение, и –
«……Чего же ты ждёшь от меня?» – выдавил из себя Рейнхард, соглашаясь на переговоры о заложнике.
Услышав это, Альдебаран с глубоким, долгим вздохом понял, что давление на «душу» принесло свои плоды, и сказал:
«Ничего сверхъестественного. Я не буду просить о невозможном, вроде того, чтобы ты служил мне, как „Божественный Дракон“. Я не стану принуждать тебя предавать госпожу – я сам бы не хотел, чтобы меня заставляли делать то, что мне неприятно.»
«Это непонятно и невероятно. Ты угрожаешь жизнью моего отца, а теперь пытаешься говорить о совести?»
«Я бессовестный негодяй, и мне жаль, что тебе приходится иметь дело с таким типом. – Моё требование просто: я хочу, чтобы ты меня отпустил.»
«Отпустил?»
В ответ, прозвучавший с оттенком недоверия, Альдебаран кивнул.
Он не собирался выдвигать невыполнимые условия, вроде того, чтобы Рейнхард покончил с собой или в обмен на отца заблокировал действия Совета мудрецов.
В конце концов, он знал. – Рейнхард не станет вести переговоры по заложнику.
«––––»
Он искренне тревожится о Хайнкеле, не хочет смерти враждебного ему Альдебарана, переживает о Фраме и Эццо, оставшихся в башне.
И при всём этом, если потребуется, он способен принести эти человеческие чувства в жертву ради сохранения мирового равновесия.
Рейнхард может пожертвовать Хайнкелем, о котором искренне беспокоится, может убить Альдебарана, которого, будучи врагом, не хочет лишать жизни, может, переживая за Фрама и Эццо, оставшихся в башне родных, дать им умереть. – «Мечник-святой» – это именно такое существо.
Поэтому стать «Мечником-святым» может лишь тот, кто способен пожертвовать собой ради высшей цели.
«Позволь сказать одну вещь: если ты отпустишь меня сейчас, миру ничего не будет. Наоборот, если из Королевского отбора выбывают двое жуликов, твоя госпожа становится на шаг ближе к трону.»
«Госпожа Фельт не пожелает получить престол через устранение соперников.»
«Благородно. Впрочем, это неудивительно. Если бы она была из тех, кому всё равно, Королевский отбор можно было бы закончить методом исключения ещё в самом начале.»
Это не годилось в качестве предмета торга. Он это тоже понимал.
После долгих перипетий Присцилла признала всех четырёх кандидатов в королевы, кроме себя самой. Те, кто подходили под её стандарты, не должны были соглашаться на какие-то жалкие сделки.
Короче говоря, вся эта шарада с переговорами о заложнике была заведомо провальным фарсом.
Даже если бы он исчерпал все слова, израненные руки Рейнхарда доказывали, что Альдебаран – опасное существо. Если бы он стал утверждать, что он безопасный человек, у него не осталось бы шансов, чтобы в это поверили.
«Мечник-святой» Рейнхард ван Астрея не мог просто так отпустить Альдебарана.
Тогда для чего весь этот разговор? Ответ был ясен. – Всё, что устроил Альдебаран, было лишь для того, чтобы достичь конечной цели.
«– Ну вот.»
То, что Альдебаран первым уловил это малейшее изменение в воздухе, объяснялось не его предвидением в отличие от Рейнхарда, а тем, что он ждал этого. – Приближения того, что должно было положить конец бесконечной битве с «Мечником-святым» Рейнхардом ван Астреей.
И это было –
«– Глупец.»
На полсекунды позже Альдебарана Рейнхард, уловив это присутствие, выдавил из себя ошеломлённый возглас.
Вероятно, до сих пор Рейнхард успел за свою жизнь, которая была вдвое короче жизни Альдебарана, заглянуть в такие бездны мира, которые не видел ни один его ровесник.
Даже когда «Божественный Дракон» Волканика, связанный с Королевством Лугника прочным союзом и доверием, оказался врагом, он не дрогнул и сохранил хладнокровие.
И вот этот Рейнхард онемел. Неудивительно. Он тоже видел это впервые.
Аугурийские дюны, на которых была возведена Сторожевая башня Плеяд – но причина, по которой была построена эта башня, заключалась не в том, чтобы уставший от битв «Мудрец» ушёл на покой, и не в том, чтобы поместить скверную библиотеку, созданную любопытной «Ведьмой», обманувшей Ода Лагну.
«– „Ведьма Зависти“.»
– Ибо нужно было следить за запечатанной в ней.
△▼△▼△▼△
– И это было в то время, когда началась битва Альдебарана, продлившаяся сто тридцать две тысячи сорок четыре раза.
«Вот так, первую помощь я оказала, но…» – сказала Петра, закончив туго перевязывать, и с беспокойством посмотрела на двоих раненых.
Только что Петра перевязывала Гарфила, без сознания и без сил. Гарфила и Эццо, найденных на вершине башни, на самом верхнем этаже, она притащила на четвёртый ярус и сделала всё, что было в её силах.
Лечением Гарфила занималась Петра, а лечением другого, Эццо, –
«С этой стороны всё закончено. Спасибо, что одолжили инструменты.»
«Ничего, это мелочи. А как там Фрам-тян?»
«В порядке. К счастью, господин Ал только лишил меня подвижности, не причинив вреда», – ответила Фрам, указав на своё тело.
Услышав имя, произнесённое ею, лицо Петры слегка омрачилось. Фрам невредима, а Гарфил и Эццо при смерти – это не что иное, как дело рук Ала.
Он не поднял руку не только на Фрам, но и на Петру с остальными. Однако это никоим образом не оправдывало и не прощало его действий.
«Обеим уже оказана помощь, да?»
Петра молчала, сжав кулаки от досады. Из-за её спины раздался голос заглянувшей в комнату Мейли. Мейли, которая под предлогом охраны башни отказалась оказывать помощь, с маленьким красным скорпионом на голове, посмотрела на забинтованных Гарфила и Эццо и произнесла:
«И Нии-сан с клыками, и Учитель – оба перемотаны бинтами с ног до головы.»
«……У обоих по всему телу ужасные ожоги. Хорошо бы, если бы кто-