Присцилла Бариэль не презирает «Звёздочитателей».
Жалкие существа, страдающие болезнью души, которые встречаются лишь в Волакийской Империи.
Таково общее представление тех, кто был рядом с «Звёздочитателями», и, впрочем, они не так уж часто сталкиваются с теми, кто вступает в диалог с миром подобным образом.
Тем не менее, есть положение, при котором легко сойтись с заболевшими «Звёздочтением».
Это быть близким к императорскому семейству Волакии.
Сам император или те, кто окружает его, — управляющий, телохранитель, люди на подобных постах могут столкнуться с носителями «Звёздочтения».
Ведь «Звёздочитатели», судя по всему, без ума желают вмешаться в историю Империи, и при любом крупном событии, достойном записи в императорских хрониках, они шумной толпой являются, чтобы заявить о себе.
Впрочем, никто не обращал внимания на слова «Звёздочитателей», которых считали безумцами.
Конечно, находились любопытные, готовые выслушать «Звёздочитателя», но ни одна историческая книга не зафиксировала, чтобы их предсказания послужили хоть кому-то — по крайней мере, публично.
Пока нынешний император Винсент Волакия не предоставил Уилку должность и разрешение входить в замок, так обстояли дела в отношениях Империи и «Звёздочитателей».
Не правда ли, «Звёздочитатели» — это как ухажёры, чья безответная любовь к Империи никогда не угасает.
Ухажёры, наделённые небесной миссией и слепо посвятившие ей всё. Многие подданные Империи презирают их, но Присцилла не презирает их. И не жалеет.
«Звёздочитатели» — не настолько особенны, чтобы быть объектом презрения или жалости.
И так, большинство живых существ — рабы чего-то большего, чем они сами.
Просто объект их рабства — будь то король, семья, возлюбленная, любовь, ненависть или судьба — разнится.
И это —
«— Я не исключение»
Звякнув цепями наручных кандалов, она бормочет это в темноте.
Вплетая слова, она мало заботится о наличии слушателей, но по крайней мере этот бормот не был монологом — он был обращён к кому-то.
Впрочем, собеседник, видимо, не желал отвечать, и ответа не последовало.
Но если он пытается скрыть своё присутствие, его маленькое желание не исполнится.
«Даже если ты задержишь дыхание, присутствие таких, как ты, невозможно скрыть. Или ты ждёшь, пока я сама подойду, лишь бы показать своё лицо?»
«— С этими кандалами это невозможно»
«Так и есть. Значит, тебе придётся подойти самому. Я не намерена разговаривать с кем-то, кто прячет лицо»
«——»
На мгновение — без колебаний, но с размышлением — промеж шагов зазвучала тишина. Затем медленно, стукая по холодному полу, из темноты появилась маленькая фигура.
В подземелье скудно света, и очертания собеседника удавалось различить лишь смутно.
В темноте есть предел привыканию ночного зрения. Тот даже не закрывал век, привыкая к ночным мраку.
«Я не стану жалко прятаться в темноте без огня. Выхожу всегда — светом, во все глаза»
«Какое самонадеянное заявление, вполне вам свойственное. Важное замечание».
И тут, сразу после безэмоционального голоса, иная твёрдость, отличная от пятки, резко ударила о каменный пол. Пронзительный звук, рассекающий холодный воздух, разнёсся эхом, а следом бледный свет властно и навязчиво оттеснил подземную тьму.
«————»
И мгновенно из этого света вырисовалось белое, прекрасное
лицо
— обладательница невиданной красоты с оранжевыми волосами, алыми глазами и в платье цвета крови — Прицилла Бариэль.
Связанная и заключённая в подземелье Прицилла, а перед ней, вооружённая светящейся синевато-белой палочкой, — девочка с длинными розовыми волосами. С растрескавшейся кожей и отвратительными глазами, как и подобает трупному человеку.
Если и есть какая-то разница, то лишь в том, что этот трупный человек в облике ребёнка, которого Прицилла видит впервые, — именно тот, кто…
«— Ты и есть тот, кто устроил нынешнюю «Великую катастрофу»?»
«Отрицать не стану, но откуда вам это слово? Разве предоставлялась возможность услышать его?»
«Еду мне подбрасывали люди из твоей свиты. Видимо, уж очень им хотелось, чтобы я зажился от скуки? Они сами, без моих вопросов, толкали всё подряд, лишь бы скоротать время.»
«Полководцу Темегрифу — требование, а также предупреждение. Но...»
Здесь маленький мертвец сделал паузу и сделал шаг, сократив расстояние до Прициллы.
Всё равно ещё далеко. Какими бы изящно-длинными ни были ноги Прициллы, даже если она поднимет её, она не сможет поправить чёлку собеседника.
«Смогли вы? Скучали?»
«————»
И, удерживая дистанцию с Прициллой, маленький мертвец продолжил фразу, начатую после паузы.
Прицилла лишь слегка прищурила глаза, приняв этот вопрос. В словах ребёнка, смотрящего на неё так близко, чувствовалась странная непосредственность.
Не физическая близость, а духовная.
«Ты говоришь так, словно знаешь меня и раньше.»
«Не знаю. А вы, может быть, помните меня? Есть какие-то догадки?»
«К сожалению, я не настолько чудаковита, чтобы запоминать ненужное. Либо ты не стоишь того, чтобы тебя запоминали, либо это первое раз, когда ты являешься мне со своим лицом.»
«Верно. Это первый раз, когда вы видите моё лицо.»
Кивнувший в ответ маленький мертвец, впрочем, не дал исчерпывающего ответа на сомнения Прициллы.
Но и на этот раз его слова оставили задающий тон вопрос, истинные намерения собеседника были ясны. — Она испытывает Прициллу. Наблюдая, бросится ли привязанное животное на корм.
Угадав замысел, Прицилла еле слышно фыркнуна.
«Можно сказать, ты проявляешь неуважение ко мне, не зная страха.»
«Верно, я не знаю чувства страха. Но не только страха — а вот, будучи заменой матери, одержимой жаждой знаний, я, увы, крайне...»
«Знаешь меня в одностороннем порядке. — Те твари из деревни Кэфлтон — это ты?»
«—. Требование — объяснение.»
Маленький мертвец запнулся, когда Прицилла прервала его начинающееся безучастное повествование, назвав то, что ей пришло в голову.
За её спиной промелькнула тень, подтверждая, что интуиция Присцилы была связана с чем-то, касающимся ребёнка, но как именно она всё связала, оставалось загадкой.
«Хм, вряд ли это такой уж сложный вопрос? Раньше, в вассальных землях королевства Луґника, в нынешней императорской столице... нет, во всей Империи, произошёл подобный инцидент. Когда столь же редкое событие происходит дважды, сама собой возникает мысль связать их.»
Этот инцидент, разразившийся на территории графства Барил Королевства Луґника, был сосредоточен в деревне Капплтон, и его суть заключалась в том, что жители деревни превращались в живых мертвецов.
Впрочем, в тот раз говорить о воскрешении мёртвых было бы преувеличением — скорее, тела подчинялись чьей-то воле. Источник бед, так называемая королева, была уничтожена, и с тех пор сообщений о подобных аномалиях не было; считалось, что ситуация стабилизировалась.
«Похоже, сменив логово, ты продолжала свои... тесты. Твое отвратительное кукольное увлечение, прячущее насекомых в трупы, тоже, кажется, несколько улучшилось.»
«Предыдущий подход имел слишком много препятствий для достижения цели. Требовалась... оптимизация.»
«Отрицаешь ли ты причастность к Капплтону?»
«Не усматриваю в этом смысла. Бессмысленный ли это не спор?»
Ответы ребёнка, не выдававшие ни малейшей эмоции, были скорее неприязнью, чем просто нелюбовью к неэффективным действиям.
Тот факт, что она не каялась, был одним делом, но отсутствие отрицания давало возможность получить ценную информацию. Однако с другой стороны, подобный диалог с противником...
«Ты до безобразия скучна», — объявила Присцилла.
«Это важно?»
«Если не принимать во внимание выгоду или её отсутствие, единственная ценность в разговоре — в этом.»
«Тогда, может, и не нужно принимать её во внимание?»
«Вот именно, я и говорю, что разговор с тобой скучен. Как разговор с покойником. Даже с надгробием разговаривать приятнее — хоть не приходится терпеть подобные ответы.»
«...»
Ребёнок сузил чёрные глаза, слушая слова Присцилы, и сделал ещё один шаг, сокращая расстояние между ними. Потом он приложил руку, не держащую посоха, к груди.
«Не как разговор с мертвецом, а именно диалог с умершим. Глядя на мою внешность, вы и сами не считаете это проявлением жизни, верно?»
«Называть то, что едва можно назвать жизнью, жизнью или смертью — тоже было бы невежливо. Впрочем, было несколько неожиданно, что ты — живой мертвец.»
«...Почему?»
«Потому что самому организатору церемонии превратиться в мертвеца — это можно назвать лишь безрассудной ставкой. В момент смерти могла прерваться сотканная формула, и все замыслы могли рухнуть.»
Конечно, опираясь на информацию, которой не знала Присцила, можно было бы списать это на излишнюю осторожность. Но учитывая характер этого ребёнка, сомнения оставались.
Она избегала неэффективности и не тянулась к тому, в чём не была уверена. И всё же она поставила на карту собственную жизнь, используя её как один из козырей для вызова «Бедствия».
«Столкнувшись с неизбежной смертью, ты, видимо, отчаявшись, возложила свои надежды на посмертное существование? Или ты уже была мертвецом ещё до этого инцидента? А если нет —»
«А если нет?»
«— то ты просто смирилась с тем, что после кончины не будет ничего, и приняла это?»
Предполагая скрытые мотивы превратившегося в мертвеца ребёнка, Присцила выдвинула три версии, отсортировав их так, чтобы наименее вероятная, исходя из проанализированного характера, была отложена напоследок.
Однако...
«Нужна коррекция.»
На догадки Присциллы ребёнок так отреагировал в тот момент, когда озвучил возможность, которая, казалось бы, должна была быть самой маловероятной.
Это означало лишь одно: замысел, зародившийся у него в период событий в Каплтоне, — замысел, который вместе с его жизнью должен был окончательно рухнуть, — оказался отнюдь не оставленным.
Этого факта было достаточно, чтобы красивые брови Присциллы нахмурились, но настоящей причиной для этого стало реакция ребёнка, когда его истинные намерения оказались разгаданными.
Ребёнок — на своём бледном лице, лишённом жизненных красок — улыбнулся, подтверждая её правоту.
Увидев эту улыбку в свете, излучаемом посохом, Присцилла, несомненно хмурясь, произнесла:
«Наконец-то ты стал стоить разговора, пренебрегая всякой выгодой?»
«...Что-то изменилось?»
«Если сам не осознаёшь, я объясню тебе. После смерти пробудиться к новой жизни — звучит слишком иронично...»
На этих словах Присцилла замолчала и закрыла один из своих алых глаз. После недолгой, красивой и важной паузы на размышление она открыла закрытое веко.
И алыми зрачками чётко уловила улыбку, исчезнувшую с лица ребёнка.
«Нет, не так. Ты пробудился не после смерти. Ты пожертвовал собственной жизнью, чтобы это доказать?»
«Я не покончил с собой. Возможность представилась сама. Поэтому предположение, что я столкнулся с неизбежной смертью, тоже неверно. Корректирую.»
Произнося это, губы ребёнка снова, как и раньше, сложились в улыбку.
В этой реакции Присцилла отчётливо ощутила ритм его жизни — наличие эмоций. Чего-то, чего в прежнем ребёнке, вероятно, не было.
А без этого мертвец не мог бы воскреснуть в трупного человека.
Именно это ребёнок и доказал собственной жизнью.
Доказал, что у него есть право стать трупным человеком и основание цепляться за новую жизнь, вложив душу обратно в глиняный сосуд.
Это был маловероятный и отнюдь не эффективный план.
«Но разве не чувства заставляют делать такой выбор?»
«Именно.»
Ребёнок, не убирая руку от груди, выглядел каким-то бесстрашным.
Бесчувственность, словно от разговора с пустой куклой, ушла. Её сменило напряжение от противостояния с существом, которое решительно отличалось от безжизненной материи.
«Раньше я недооценивал это и потому провалил свой план в Королевстве. Правда, я и не стал « ведьмой» Королевства, но, кажется, избрали меня « великой бедой» Империи.»
«Избрали, говоришь? И это — причина твоих бедствий?»
«Корректирую. Это не мотив. Это основание.»
На вопрос Присциллы последовал уверенный ответ, без тени сомнения.
Слушая ответы ребёнка, Присцилла придавала туманным подозрениям чёткую форму. То, что было глубже подземного мрака, подобно тому, как ребёнок принёс в темницу свет посоха, постепенно прояснялось его словами и выражением лица.
И —
— Мое имя — Сфинкс, в Королевстве Лугника меня также именовали ведьмой.
— — —
Именно так — прямо глядя на Присциллу, назвав себя по имени, — этот ребенок, Сфинкс, дал понять ей смысл своих слов и поведения.
Он особо уточнил, что его называли ведьмой именно в Королевстве Лугника, чтобы чётко отделить себя от тех, кого ведьмами именуют в других странах.
Шесть ведьм, существовавших когда-то помимо «Ведьмы Зависти», почти стерты из истории, но всё же известны во всём мире именно как ведьмы.
Однако если ограничиться ведьмой Королевства Лугника, речь может идти лишь об одном человеке.
Легко узнать, что это существо вмешалось в так называемую «Войну Полулюдей».
Но Сфинкс, назвавший себя ведьмой, хотел сообщить Присцилле не скучную информацию о своей сущности.
То, что Ведьма хотела донести до Присциллы, было…
— Именно я стала причиной того, что ты, преодолев бессмысленную смерть, обрела зародыш жизни, став нежитью.
Это было объявлением войны: Сфинкс дал понять, что причиной его превращения в «Бедствие» послужила именно Присцилла.
△▼△▼△▼△
Впрочем, и без размышлений было очевидно, как обстоят дела.
Во время генерального сражения в имперской столице, когда армия империи и повстанцы столкнулись лбами, Сфинкс привёл нежить и, выступив как «Бедствие», вмешался, оставив исход мятежа туманным.
В ходе той битвы Присцилла и Йорна, сосредоточившись на столкновении с Аракией, медленнее ориентировались в обстановке на других участках и в итоге уступили нежити инициативу.
Теперь Присцилла заточена в подземелье, а о судьбе Аракаии и Йорны нет никаких сведений.
Влияние «Свадебной Магии Души», кою Йорна возложила на Присциллу во время боя с Аракией, ещё сохраняется, так что о выживании Йорны можно не сомнеться. Даже без этого — Присцилла смирилась с пленом в обмен на безопасность потерявших сознание Аракаии и встревоженной появлением нежити Йорны.
Сделка была бы невозможна без у противника намерения захватить Присциллу.
То есть, сам факт, что Присцилла жива и томится в темнице, означает: противник определенно имел в ней потребность.
— Я твердо полагала, что моей жизнью интересуется лишь Ламиа.
— Принцесса Ламиа Годвин также одобрила ваше помилование. Она сильно к вам привязывалась. В последние мгновения…
— Не собираюсь делить минуты, проведённые мной с Ламией, ни с кем.
Присцилла ясно отсекает этот пошлый интерес.
На это решительное заявление Сфинкс лишь рассеянно отвечает: «Понимаю». Вероятно, тема была затронута, но её его интересует мало.
Это подтверждается и тем, что Присциллу оставили в живых и после второй смерти Ламии.
— Привязанность — вещь удивительная. Слишком сильно подчиняется иррациональным элементам, противоречащим здравому смыслу. И всё же порой иррациональное берёт верх над рациональным — это трудно осмыслить.
— Ты разговариваешь со мной сейчас, отдав предпочтение рациональному или иррациональному?
— Скорее второму. Нужно… обдумать всё. И сама необходимость этого мыслительного процесса для меня в новинку.
Говоря так, Сфинкс, осознаёт ли он это?
Независимо от того, осознанно или нет, Сфинкс, беседуя здесь с Присциллой, стремительно наполняет свои речи всё большим человеческим теплом.
Зародившееся человечество орошено водой диалога с Присцилой, и происходит заметный рост.
«————»
Сфинкс обнаружила подлинный замысел Присцилы — и то, что она произнесла вслух, не было опровергнуто.
Сама её позиция — нежелание углубляться в вопрос — ясно подтверждала, что это составляет ядро мотивов Сфинкса.
Единственное, в чём Присцила уступала Сфинксу, — это то, что у неё самой не было никакого понятия о природе этой исключительной привязанности Сфинкса.
Разумеется, стоя в положении Присцилы, можно стать объектом односторонней одержимости со стороны незнакомого человека или того, кто знает лишь твоё имя.
Но привязанность Сфинкса явно превышала всякую степень самодовольного своеволия.
Причина была. Причина, ставшая началом «Великого бедствия».
«Некое время назад вы высказали весьма занимательную мысль»
«————»
«Всё живое и одушевлённое является рабом чего-то грандиозного. Раньше я не могла этого понять, но теперь чувствую признаки того, что способна осмыслить это»
Сфинкс начала с того, что назвала это занимательным, — и Присцила ответила молчанием.
Не игнорированием и не презрением — скорее это было опасное любопытство. Занимательное начало речи Сфинкса было занимательно и для самой Присцилы.
Эта «ведьма», которая прежде не принимала того, что теперь принимает, и даже выражала согласие со словами Присцилы — какую историю она намерена поведать?
И вот перед Присцилой, молчаливо подвигающей её продолжить, Сфинкс заговорила:
«Именно поэтому в неразумии можно обнаружить новую разумность. Обратите внимание»
Произнеся это, Сфинкс снова с силой удели концом светящегося посоха по полу. Вспышка драгоценного камня, вставленного в посох, стала ярче, и мгновение спустя на поверхности камня произошло изменение.
На бледном, прозрачном драгоценном камне отразилась картина за пределами подземелья — виды столицы империи.
Принцип, схожий с зеркалом диалога, отражающим противоположную сторону? Чувствуя грандиозность магической формулы, предназначенной лишь для дальнего зрения, Присцила прищуилась от света.
Сфинкс сказала — обратите внимание.
«Что ты мне хочешь показать?»
«Правоту ваших слов и результат моего нового уравнения»
Размышляя над тем, как правота слов Присцилы связана с тем, что Сфинкс только что произнесла, она гадала, что же будет отражено, — и поняла.
И её понимание совпало с тем мгновением, когда изображение на драгоценном камне стало чётким.
То, что там отразилось, было —
«Только поняв чувства и привязанность, можно осознать, как их использовать. Она стойка. Ради тебя она не жалеет себя. — Ключевой момент. Требуется тщательное обдумывание».
△▼△▼△▼△
— В тот же момент, в самом реальном месте того, что отразилось на драгоценном камне.
«Ну вот, я выкинул что-то скверное с Груви-сан. Я ведь славился тем, что мой нюх в решающий момент никогда не подводит... а тут — облажался как следует»
Лёгкая интонация повествования противоречила самой сути — собственному провалу, о котором он говорил с напором и бодростью.
Однако ни в тоне его голоса, ни в выражении лица не было ни капли замешательства. Ведь он вовсе не считал свое оплошность чем-то зазорным, да и раскаяние не было глубоким — и в итоге пришел к выводу, что его интуиция оказалась наполовину верной, а наполовину ошибочной.
Он предоставил бравурную роль отвлекающего маневра союзнику, а сам, пробираясь сквозь мертвецами запруженную столицу, устремился к вершине городской стены. В том месте, которое называли вторым, должен был находиться тот самый объект.
Разумеется, и это было лишь догадкой, и если назвать это уверенностью, его наверняка упрекнут в излишней самоуверенности.
Однако, по крайней мере, он сам в это верил. — Вот оно, его великий выход.
Отсюда его блестящие деяния как звездного артиста этого мира, Сесильса Сегмунда, смогут увидеть даже шумная и суетливая публика.
А вот это...
«...Ну что, есть какие-нибудь оправдания?»
«Ах, ну конечно. Как насчет этого? Моя интуиция не ошиблась! Ведь именно здесь находится то, чего я поистине желаю!»
Рядом, подбирая обгоревшие остатки кожаного плаща, который уже не скрывал его от взглядов, Сесильс с поднятым подбородком ответил на злобствующие слова Ар.
Было ли это правдой на самом деле — Сесильс находился в измерении, где это было невозможно определить, но верить в себя было куда позитивнее, чем сомневаться.
«Вы тоже так не думаете, полуголая леди? Мрачное лицо — мрачный сценарий. А значит, какое лицо должен иметь лучший артист, купающийся в лучах славы, — тут и говорить не о чем».
«————»
Крик Сесильса, обращенный к фигуре, парящей в небе над самой стеной, остался без ответа.
Однако первое приветствие от противника все же поступило — оно представляло собой огненный шквал, обрушившийся на окрестность и пытавшийся испепелить двоих — Сесильса и Ар, укрывшихся в своих кожаных плащах.
И при этом ни тени враждебности или убийственного намерения от противника не исходило.
Было лишь страстное, почти плачущее воззвание от девушки с загорелым, открытым тонким телом, в которое вмещалось нечто неизмеримо великое, готовое разорвать её изнутри.
Каким образом это нечто попало в нее, было неясно —
«Судя по всему, вы что-то не то съели. — Вы и вправду дарите хлопоты».
«————»
«О? Вот это странное ощущение...»
Что это было? Но прежде чем он успел разобраться, наверху снова пошевелились.
Вспыхнул свет, и сверху на них обрушилась невообразимая сила, стремящаяся уничтожить Сесильса и Ар. Видя это, Сесильс облизнулся, а Ар отбросил плащ и—
«Ах, чёрт! — Область, переразвитие!!»
Его отчаянный крик был поглощен ударом, и началось столкновение, самое мощное во всем трупном городе.