Забыв о том, что они политические противники, все присутствующие оживлённо провели время на банкете.
Когда ужин закончился и Субару вернулся в свою комнату, там уже были приготовлены футоны, которые постелили служащие, пока гостей не было. Глядя на два разложенных рядом футона, Субару внутренне восхитился сноровкой, словно в настоящей гостинице.
В отелях и подобных заведениях часто бывает, что персонал заново готовит постельное бельё, полотенца и прочее, пока постояльцы отсутствуют в номере.
Он часто думал, что это удивительно беспечная привычка.
— Субару! Похоже, пока нас с Бетти не было, в комнату пробрались какие-то негодяи!
— Ага. Аккуратно постелили футон и заново сложили раскиданные тобой полотенца.
— Вот как!.. Должно быть, это ловушка, чтобы усыпить нашу бдительность. Очень предусмотрительные и хитрые типы.
— Может, хотя бы раз поверим в их бескорыстную доброту? Хотя, не совсем бескорыстную.
Успокаивая Беатрис, которая проявляла излишнюю подозрительность к проявлениям трудолюбивого профессионализма, Субару поскорее уложил сонно трущую глаза Беатрис спать.
Кстати говоря, с тех пор как они официально заключили контракт, Субару и Беатрис по умолчанию жили в одной комнате. Анастасия предлагала приготовить отдельную комнату для Беатрис, но, зная, что та всё равно придёт к Субару ночью, он вежливо отказался.
Это не значит, что Беатрис — маленький ребёнок, который не может спать один. Это была забота о здоровье Субару, у которого из-за неполноценных Врат количество маны, генерируемой из Ода во сне, было слишком велико.
— Поэтому Бетти рядом с Субару не потому, что она хочет быть рядом. Не пойми неправильно.
Так говорила Беатрис в самом начале заключения контракта.
Впрочем, сейчас уже неважно, какова была истинная причина. За этот год Субару вполне привык к ночам, когда слышит чужое дыхание.
— ...Это зелёная масса — яд. Если съесть, просто так не отделаться...
Возможно, из-за того, что он в меру повеселился и в меру устал. Беатрис, забравшись в футон, быстро погрузилась в сон и теперь бредила васаби, ставшим для неё травмой за ужином.
Погладив хмурящуюся Беатрис по лбу, Субару вдоволь налюбовался милым личиком спящей напарницы, а затем поднялся.
— Ну что ж. Я тоже схожу в душ и хорошенько отдохну сегодня.
У изголовья футона Субару была приготовлена сменная юката для него. По пути в комнату ему сказали, что, если он не знает, как её надевать, можно обратиться к персоналу, но, как ни странно, Субару умел надевать не только юкату, но и кимоно.
Почему он это умеет? Ответ: от нечего делать в своём родном мире.
— Если бы не Феррис и Анастасия-сан, я бы мог взять на себя облачение всех дам и получить дополнительные бонусы.
Разумеется, честно говоря, ему больше всего хотелось облачать Эмилию, но все кандидатки в королевы были прекрасно сложенными красавицами. Несмотря на некоторые особенности характера, удовольствие от украшения их нарядов должно было быть ничуть не меньшим.
— Ну, что уж теперь. Я довольствуюсь тем, что после еды заплёл Эмилии-тан косичку.
Возможно, она расплетёт её перед сном, но у Субару был двойной план: «Волна от расплетённой косички!» Естественная волнистость волос Анастасии тоже прекрасна, но, думается, на длинных серебряных волосах Эмилии это будет смотреться не хуже.
— Она мила и с косичкой, и когда волна от расплетённой косички проявляется. Эмилия-тан — преступная девушка, честное слово. Бико такого не оценить.
Как ни странно, какую бы причёску ни пытались сделать Беатрис, она всегда возвращалась к локонам.
Вероятно, причина в обстоятельствах её создания как искусственного духа. Заставить её носить другую причёску было возможно, но стоило распустить собранные волосы, как они тут же возвращались в локоны. Это было забавное зрелище, и он несколько раз так развлекался.
Предвкушая завтрашнее утро, Субару взял юкату и тихо вышел из комнаты.
Стараясь не разбудить Беатрис, он бесшумно ступал по дощатому полу. Конечно, это было немного неосмотрительно, но, учитывая список постояльцев сегодняшней гостиницы, любому злоумышленнику, попытавшемуся проникнуть, было бы скорее жаль самого себя.
«Не думаю, что что-то случится, но, если в этом квартале произойдёт что-то странное, я почувствую. Проведи ночь спокойно».
Это были обнадёживающие слова Рейнхарда, с которым они расстались в зале.
То, что он ограничился не «внутри гостиницы», а сказал «квартал», было настолько обнадёживающе, что даже пугало. Учитывая его характер, возможно, он хотел сказать «город», но проявил скромность.
Поэтому Субару пока что шёл по гостинице без всякой опаски. Его мысли уже были устремлены в сторону большой купальни, и, хотя было досадно, что нет открытой купальни под открытым небом, Субару считал, что в бане есть свои прелести, присущие именно гостинице.
— ...
Его шаги остановились, и расслабленное выражение лица изменилось, когда он проходил мимо веранды с видом на сад.
В этом саду, где днём Рейнхард и Гарфиэль проводили поединок, ночью вид изменился, радуя глаз зрителя.
Круглая луна плыла по чёрному небу, а толщина облаков, набегающих на луну, придавала небу зловещую привлекательность. В саду дул прохладный ветер, и там стоял один человек.
— ...Господин Вильгельм?
Мощная спина и седые волосы.
Старик, которому юката идёт даже со спины, был единственным, кого знал Субару.
— Господин Субару? Я вас напугал?
Похоже, он уже давно заметил, что кто-то идёт. Вильгельм обернулся на оклик и взглянул на Субару с мягким выражением лица.
Засунув руки в рукава юкаты, он стоял, и японский сад. Почему это ему так идёт?
— Вы собирались принять ванну?
— Да, так и планировал. Заодно решил сделать крюк, чтобы посмотреть на ночной сад. Вовсе не потому, что заблудился в незнакомой гостинице.
— Вы, господин Субару, на такое не способны. К тому же я сам первым упивался красотой сада. Думаю, я понимаю ваше желание увидеть этот пейзаж.
— ...Но когда меня так превозносят, это тоже немного неловко.
Субару, почесав щёку, искренне смутился от доверия, которое без всякой лести проявлял к нему Вильгельм.
В этом другом мире Вильгельм был одним из тех, кого Субару больше всего искренне уважал. Многие другие, с кем он хотел бы сравниться или посоревноваться, но, возможно, только к нему он испытывал чувство, близкое к восхищению, желая «смотреть снизу вверх».
И как человек, и как мужчина, Вильгельм был идеалом Субару.
— Плохо получилось для вас, господин Субару. В торжественность ночного сада вклинился такой чужеродный элемент, как я, и, должно быть, испортил вам настроение.
— Вовсе нет. Наоборот, Мечник-призрак и японский сад настолько подходят друг другу, что эта картина навеки запечатлеется в моей мысленной фотографии. Я люблю людей, которым идёт лунный свет.
Насколько знал Субару, бесспорно, луна больше всего шла Эмилии.
Её длинные серебряные волосы были не такими, как сияние солнечных лучей. Красота Эмилии была подобна лунному свету — мимолётному, но к которому хочется прикоснуться. Поэтому Субару хотел быть звездой, что рядом с луной.
И вот сейчас фигура Мечника-призрака, стоящего в лунном свете, вызывала у Субару сильную тоску.
— ...Господин Субару, вы и вправду досадный человек. Если бы вы шептали такие трогающие душу слова не такому старому телу, как моё, а женщине, вы бы, несомненно, привлекли её.
— Если я с такой физиономией буду говорить пафосные вещи, то вместо того, чтобы привлекать бабочек, меня примут за дихлофос. К тому же нынешняя цель, у которой я больше всего хочу вызвать интерес, совершенно не понимает таких оборотов.
— Тщательно подбирать слова, чтобы увидеть улыбку женщины, которая не так-то легко сдаётся... Эта томительность тоже часть радости любви, господин Субару.
На поддразнивающий тон Вильгельма Субару, тоже шутя, пожал плечами.
— Ого, похоже, я сейчас услышу проникновенную историю о любви. А у вас, господин Вильгельм, было такое время?
— Хотите послушать?
— Непременно.
Когда Субару почтительно поклонился, соблюдая этикет, Вильгельм с важным видом, но с радостным лицом сказал: «Ну, ничего не поделаешь».
— Сейчас, возможно, так же, но в молодости я был ещё более неразговорчивым и косноязычным мужчиной. Поскольку меня интересовало только владение мечом, у меня не было иных тем для разговора, кроме как о владении мечом. Должно быть, в начале знакомства я очень наскучил своей жене.
— Но ведь ваша жена не избегала разговоров с вами, верно?
— Моя жена была женщиной с широкой душой. Хотя её сердце блуждало из-за тяжести лежащей на ней судьбы, она не пыталась уйти от ответственности и не переставала заботиться о других. Вначале моя жена продолжала со мной разговаривать, вероятно, благодаря этой врождённой доброте.
Вильгельм, опуская взгляд на воспоминания, лишь с ностальгической улыбкой.
Субару молча сел на край веранды и прислушался к рассказу старика.
— Из-за того, что я был косноязычен, при встречах с женой в основном она подбрасывала темы для разговора. Более того, поначалу я совершенно не осознавал, что влюблён в неё, и даже, бывало, досадовал на учащённое сердцебиение, которое постоянно чувствовал при разговоре с ней.
— Господин Вильгельм, вы тоже, как ни крути, не были опытны в общении с женщинами.
— Поистине, я посвящал себя только мечу. Позабыв те чувства, что были, когда я впервые взял в руки меч, я погружался в это, получая пищу для жизни. — И напомнила мне о причинах тоже жена.
— Вы осознали, что любите жену, возможно, именно тогда?
— ...Господин Субару, вам всё видно.
Субару молча ответил Вильгельму, который произнёс это бессильно.
Должно быть, Вильгельм сейчас и сам не замечает, какое у него лицо. И это было для Субару, видеть это лицо было для Субару невероятно гордо.
Глаза Вильгельма, морщины на щеках, тон голоса, жесты — всё говорило.
Он до сих пор влюблён в свою жену тех лет, когда они встретились — в Тересию ван Астрею.
Лицо старика, его манера поведения, само его существование без утайки воспевали любовь к жене.
Кто, взглянув на это лицо, не заметит момента, когда он влюбился?
Даже если собрать всю бесчувственность всех живых существ в этом мире, каждый поймёт глубину этого чувства.
Настолько любовь Вильгельма была очевидной и гордой.
— ...!
Неосознанно, глядя на лицо Вильгельма, Субару чуть не расплакался.
Он не мог сдержать нахлынувшие чувства, в глубине веков собралось что-то горячее. Почему он чувствует это? Почему, глядя на влюблённое лицо человека, его сердце так горячо?
Если он расплачется здесь, это только смутит Вильгельма.
— Как вы и сказали, господин Субару. Я осознал свои чувства к жене именно тогда.
Субару опустил голову и, делая вид, что чешет затылок, спрятал от Вильгельма признаки слёз. Заметил ли Вильгельм, продолжавший говорить, слёзы Субару?
Так и не поняв, то ли он погружён в воспоминания, то ли намеренно делает вид, что не замечает, Субару внимал его рассказу.
— Владение мечом было всем для меня. Но и то, о чём я думал до того, как взмахнуть мечом, и то, что я мог думать, взмахивая мечом, — всё это формировало меня. Жена помогла мне осознать такие очевидные вещи. С тех пор каждый раз, беря в руки меч, я вспоминаю о жене.
— И сейчас тоже?
— — Меня и мою жену связывал и связывает меч. Всегда.
На вопрос Субару Вильгельм, помедлив мгновение, произнёс слова.
Стоя спиной к лунному свету, Вильгельм смотрел на Субару. Эмоции, мелькавшие в глазах старика, были сложны, и Субару не мог легко их прочесть.
Там была гордость. Было раскаяние. Было колебание. Была страсть. Был стыд. Была отвага.
— Но во всём этом была любовь.
— Пока я держу меч, я буду продолжать думать о жене. Поэтому я не могу забыть жену даже сейчас, когда нас разлучила смерть. Я хочу умереть, держа в руках меч. Для меня это значит быть вместе с женой.
— ...
Вот такой неуклюжий, прямой, единственный возможный для него способ любить.
Субару перевёл дыхание, затем несколько раз глубоко вздохнул, унимая сердцебиение. Убедившись, что онемение языка прошло и рот наконец может сносно говорить, он сказал:
— Не говорите таких дурных вещей, как «умереть». Вы, господин Вильгельм, ещё слишком, слишком молоды, и меня беспокоит, что вы думаете только об уходе на покой.
— Господин Субару?
— Госпожа Круш и Феррис очень рассчитывают на вас, господин Вильгельм. Госпоже Круш, у которой проблемы с памятью, тяжело, и Феррис, который её поддерживает, хоть и не показывает виду, но, должно быть, на пределе, вы должны им помочь! Кроме того, я тоже!
— ...
— Я тоже хочу ещё многому научиться у вас, господин Вильгельм. Вы можете подумать, что я говорю глупости, будучи из вражеского лагеря. Но я...
Субару любил Вильгельма.
Поэтому он, как мужчина, уважал его за то, что тот, храня в сердце любовь к покойной жене, отомстил её врагу. Даже если у него самого не было такого намерения, даже если по опыту Субару, повторяющемуся, их отношения учителя и ученика длились меньше десяти дней, Субару видел в Вильгельме достойную почтения силу.
И услышать из уст этого Вильгельма слова, наводящие на мысль о «смерти», было особенно страшно.
Субару стал ещё более чувствителен к «смерти» знакомых, чем раньше. Это было связано и с союзом с Росваалом, и с изменением собственной позиции Субару по отношению к «Возвращению смертью».
Это была та сторона, которую Эмилия и Беатрис тайно опасались.
— ...Как всегда, я не умею выбирать выражения, это ужасно.
Субару был упрям и отчаян. Услышав это, Вильгельм улыбнулся.
Старик спокойным взглядом посмотрел на Субару, который дышал поверхностно и часто, и, улыбнувшись, продолжил:
— Я причинил вам большое беспокойство и заставил волноваться. Хотя я сказал так, я вовсе не думаю только о смерти. Некоторое время я действительно был в отчаянии, но, кажется, этот перевал мне удалось благополучно преодолеть.
— ...А.
Субару сразу понял, что он говорит о битве с Белым Китом.
Для Вильгельма та битва с врагом была, должно быть, предприятием, на которое он был готов обменять свою жизнь. Тогда Вильгельм вступил в бой, готовый даже к смерти. И сейчас, когда он это преодолел...
— Я понимаю, что говорю не к месту. Я так сильно стремился к этому, но остался жив, не потеряв жизнь. Теперь я даже не считаю позором влачить жалкое существование.
— Господин Вильгельм...
— Быть нужным — для меня величайшая честь. Моё сердце трепещет от благословения того, что это тело, умеющее только владеть мечом, по-прежнему востребовано. Есть люди, которых я должен поддерживать, я могу посещать могилу жены. Я слишком обласкан судьбой.
Так ли это?
Действительно ли это так? Не притворяется ли Вильгельм?
Внутренний мир старика, хранящего спокойную улыбку, не под силу разглядеть такому поверхностному юнцу, как Субару. Ему хочется верить, что в этой улыбке нет лжи, но он не может полностью принять эту собственную слабость.
Может ли быть, что на самом деле он притворяется? А если нет, то не мучается ли он от страданий, которые не может открыть Субару?
Но если он действительно так думает от всего сердца, то не будет ли Субару лишь самонадеянно желать, чтобы Вильгельм был несчастен?
— Господин Субару. — То, что у вас есть, — это добродетель, но это и слабость.
— ...
Глядя на погрузившегося в раздумья Субару, Вильгельм произнёс это тихим голосом.
В нём не слышалось смеха. Но и не было ни неудовольствия, ни упрёка. Это было похоже на наставление, когда старший обращается к младшему.
Если говорить проще, то это был тон, каким дедушка говорит с внуком.
— У моей жены тоже была такая черта. Эта дурная привычка — подавлять свои чувства, заботиться о чувствах окружающих, ставить себя на последнее место.
— Дурная привычка?.. Нет, я вообще не такой хороший парень. Я никогда не желал, чтобы все стали счастливы. Я всего лишь думаю, что было бы хорошо, если бы были счастливы хотя бы те, кто рядом со мной.
— Это вопрос границ «тех, кто рядом». Моя жена не желала этого, но у неё было больше силы, чем нужно одной женщине. И сфера, которой эта сила могла достичь, простиралась дальше, чем она думала.
Жена Вильгельма, Тересия, была предыдущим Мечником-святым.
Её биография была краткой, но Субару за этот год смог с ней ознакомиться. Героиня, подавившая за несколько лет после получения титула Мечника-святого гражданскую войну в королевстве Лугника, известную как Война полуросликов.
То, что она совершила своей непомерной силой, было подвигом, буквально спасшим государство.
У Нацуки Субару не может быть ничего, что можно было бы сравнивать с такой героиней.
— Я понимаю, что вы говорите о вашей жене. Но применять это ко мне, как ни крути...
— В обычной жизни моя жена была обычной женщиной, которая любила любоваться цветами. Герои и великие люди, оставшиеся в истории, не таковы постоянно. И, господин Субару. Ваше имя и сфера вашего влияния сейчас шире, чем вы думаете. В будущем это будет становиться всё больше.
— Этого не может...
— Я уверен. Вы, господин Субару, — человек, который, собирая тех, кто не может сделать что-то в одиночку, непременно совершит то, что невозможно сделать в одиночку.
— ...
Он остолбенел.
Он остолбенел от того, насколько сильно Вильгельм его переоценивает.
Неужели его считают способным на такие великие дела?
Субару слаб, глуп, слаб волей, он ничтожество. Он ничего не может сделать сам, поэтому он просто втягивает других людей, используя язык и руки, и постоянно латает дыры.
Такой подход, должно быть, когда-нибудь провалится. Даже если сейчас всё как-то получается, когда придёт то, что не исправить временными мерами, это обязательно провалится.
Когда наступит этот неизбежный момент, Субару разочаруют...
— Прошу прощения. Если я буду настаивать, это только поставит вас в затруднительное положение. Такие люди, как я, которые только попусту прожили годы, не умеют проявлять такую заботу и только сожалеют.
— Господин Вильгельм, я...
— Возможно, сейчас вы ещё не осознаёте этого. И, вероятно, есть много тех, кто этого не замечает. Но рано или поздно все поймут.
— Я — жалкий, никудышный негодяй.
— Да. Но мне нравитесь именно вы — жалкий, никудышный негодяй.
Выдержав паузу, Вильгельм удовлетворённо кивнул.
— И тех, кто думает так же, в будущем станет только больше.
Субару молчал, впечатлённый словами Вильгельма, в которых чувствовалась искренность.
С одной стороны, он был подавлен, с другой — хотел отмахнуться, сказав, что это преувеличение. Но он не отбросил эти слова только потому, что собеседником был не кто иной, как Вильгельм.
Он не верил им безоговорочно.
Но и не мог просто отрицать и отбрасывать.
Субару решил сохранить в себе чувства, вызванные этим разговором, пока не сможет их переварить.
С самого начала Субару осознаёт свою недостаточность. Он решил тащить за собой всё, что получил — эмоции, слова, насколько это возможно, — пока идёт.
Он решил сделать эти слова Вильгельма одной из таких вещей.
Вильгельм с любовью смотрел на колеблющегося, но решительного Субару.
Субару, занятый самоанализом, не замечал этого взгляда.
— ...Я, кажется, слишком разговорился. Прошу прощения, что задержал вас так надолго.
Увидев, что внутренняя борьба Субару подошла к концу, Вильгельм произнёс это.
Приняв это, Субару решил, что сцена этой ночи подходит к концу.
— Это я извиняюсь, что втянул вас во всё это. Хотя моей целью было послушать историю о любви к вашей жене.
— Нет. Я тоже давно не получал... не скажу, что полного удовлетворения, но мне было приятно поговорить о жене. В последнее время у меня редко бывает время и с Круш-сама, и с Феррисом.
— Выходит, вам не хватило похвальбы, и я ещё выслушал историю о сложных взаимоотношениях в лагере!
— Я немного стал слишком сентиментален. Должно быть, длинный рассказ старика наскучил вам.
Вильгельм, слегка улыбнувшись, позволил мимолётной эмоции мелькнуть в своих синих глазах.
Субару, не упустив это мгновение, обратил внимание на причину всего.
Вначале Вильгельм один стоял в саду.
Сначала Субару подумал, что он, как и он сам, спустился насладиться атмосферой сада. Однако Вильгельм сказал Субару: прошу прощения, что в пейзаж вклинился чужеродный элемент.
Если наслаждаться видом сада, то лучшее место для наблюдения — веранда, где стоял Субару.
Если же встать на то место, где стоял Вильгельм, то теряется радость в полной мере насладиться видом сада, залитого лунным светом.
Конечно, возможно, это было паранойей. Но если и была другая причина, по которой Вильгельм пришёл в сад, то...
— ...Там стоял Рейнхард, верно?
— ...
Место, где стоял Вильгельм, было абсолютной зоной, которую Рейнхард защищал во время поединка с Гарфиэлем.
Среди слегка потревоженного гравия хорошо выделялись следы рыжеволосого мечника, стоявшего неподвижно.
То, что Вильгельм заметил эту странность и захотел проверить, было естественно. Но истинная причина, по которой он продолжал там стоять, была известна только Вильгельму.
— Господин Вильгельм. Я не собираюсь совать нос в чужие семейные дела и, надеюсь, уже перерос любопытство легкомысленно спрашивать, что случилось, так что не хочу говорить ничего лишнего, но...
— Да, я слушаю.
— Вы не можете поладить с Рейнхардом? Ведь вы же семья, правда?
Бестактность вторгаться в сложные отношения семьи Астрея — деда и внука.
Субару, понимая, что это может навредить доверию, которое он построил с Вильгельмом, всё же поднял эту тему.
Возможно, он не сделал бы этого, если бы не поговорил с Вильгельмом в этом саду ранее. Но после предыдущего разговора и увиденного профиля Вильгельма, смотрящего вниз на следы внука, он не мог избежать этого.
— Разговаривая с вами, я думал.
— ...
— Почему я не могу так же общаться со своим собственным внуком?
Это было исполненное горечи, идущее от сердца слово Вильгельма.
Выражение лица Вильгельма исчезло. Бесстрастное, но не бесчувственное. Он подавлял эмоции, это была прочная оболочка, чтобы не показывать наружу жалкие стенания.
То, что носил в себе Вильгельм, было несомненным раскаянием.
— Я человек, полный сожалений. Но в моей жизни есть три сожаления, которые я никогда не смогу оправдать. Одно из них — причина трещины, которая сейчас существует между мной и внуком.
— Но вы, господин Вильгельм, сожалеете об этом, верно?
— Даже если я сожалею, это не может быть прощено. Настолько тяжелы слова, которые я тогда бросил своему внуку... Рейнхарду. Это было непростительно, невыносимо и глупо.
В бесстрастном профиле проступили признаки пламени, словно готового сжечь Вильгельма изнутри.
Это был гневный огонь, который уже долгие годы, не давая покоя, жёг его сердце. Искрами стали угрызения совести, и пламя, опаляя Вильгельма, не отпускало его.
— Оправдываясь местью за жену, я продолжал отворачиваться от этого сожаления. И теперь, когда месть совершена, я понимаю, что должен был бы сделать шаг навстречу.
— Но не хватает смелости.
— Стыдно признаться. Я боюсь, что внук до сих пор меня ненавидит. Из-за этого я не могу сделать шаг.
Услышав полный разочарования в себе жалобный голос Вильгельма, увидев фигуру старика, словно внезапно уменьшившуюся, Субару остолбенел. А затем, после остолбенения, невольно фыркнул.
— Господин Субару?
— П-простите. Я не хотел смеяться, но не смог сдержаться.
Вильгельм сделал недовер