ГЛАВА 112: ИНСТИНКТ, ОТВЕРГАЮЩИЙ СЛАБОСТЬ
– Битва достигла невообразимой жестокости. Двое мужчин стояли друг напротив друга, обмениваясь прямыми ударами кулаков. Твёрдая кость била по плоти, мышцы лопались, кровь капала. Слышались стоны, дыхание смешивалось с пеной, наполняя воздух неприятными звуками, запечатлевая в глазах и ушах смотрящих всю грязь и жестокость этой драки.
«...Субару». Эмилия, стоявшая у входа в гробницу и наблюдавшая за битвой, прижала руку к груди и назвала имя мужчины. В её взгляде была растерянность, пальцы дрожали, словно ища ненадёжную опору. Тепло того, кто всегда был у неё на груди, хоть она и знала, что оно утрачено, всё ещё сковывало её сердце. В гробнице Субару сказал ей слова. Он утверждал, что любит её, что она ему дорога, и поэтому он верит в неё. Его слова действительно отчасти спасли её. Но вместе с тем они усилили и её тревогу. Истинные воспоминания, которые сейчас, мгновение за мгновением, возвращались к ней. Эмилия прошла этот путь, веря, что ошибочные воспоминания были её началом. Что, если это начало, ставшее для неё толчком, изменится? Как она сама изменится тогда? Даже после того, как они выложили друг другу всё начистоту, словно споря, тревога всё ещё укоренилась в Эмилии. Субару выкрикнул, что, даже если она изменится, его любовь к ней не изменится. Юноша, готовый сражаться до конца, ранясь и страдая ради неё... у неё не было ни малейшего желания сомневаться в его чувствах. Он доказывал это снова и снова. Но не могла поверить она только себе. Пройдя путь, начав с ошибки, она остановилась на дороге, где, казалось, уже видела конечную точку. Сейчас она колебалась, не ошиблась ли она в том, как идти дальше, глядя на то, как это закончится. Ноги однажды остановились. Будет ли позволено снова сделать шаг? Когда это произойдёт, будет ли это новым путём или тем же самым? Ответа не было. Она продолжала блуждать в лабиринте безвыходных вопросов. И сейчас, понимая лишь, что не имеет права ни заговорить, ни остановить их, Эмилия продолжала смотреть на битву мужчин перед ней.
– ! Раздался стон, и брызнула кровь особенно высоко.
Разрезая ветер, пролетел кулак. Этот кулак, летящий прямо в лицо... был до боли медленным.
– Чёрт! – не было нужды в утрированных уклонениях. Минимальным движением, наклонив голову, ушёл от удара, даже не задев. Резким коленом в незащищённое туловище противника, потерявшего равновесие после широкого замаха, сокрушил внутренности. Колено почувствовало тонкие мышцы и рёбра, удар передался внутренностям. Изо рта, уже несколько раз извергавшего содержимое, с новой безжалостной силой вырвалась кровавая рвота.
– Гха... – схватившись за живот, тот зашатался. Когда он согнулся, сбил ему руки, а затем, снова ударив уже со спины, сотряс все внутренности. Тело, которое выдержало колено, не выдержало этого удара и легко повалилось на землю. Пнув упавшее тело ногой, перевернул его на спину, вонзил носок в левый бок, добивая. Прерывистые стоны. Дисгармония хриплого дыхания, смешанного с кровью и рвотой. Кулаки, колени, носки. Каждый раз, когда он наносил удары, кожа, плоть и кости крошились, и это ощущение отдавалось в нём. Обычно это должно было приносить чувство эйфории, но сейчас оно было особенно неприятно. Что за смысл в этом повторяющемся действии?
– Хорош уже, сдавайся, а ну! – бросил он ругательства в жалкого противника, который кашлял и выплёвывал кровавую мокроту. Сознание он не отключил. Бил по голове, пинал в живот, но, что отвратительно, это не поддавалось. Даже если заставить тело понять такую разницу в силе.
– Упрямый же ты ублюдок, а! Шансов на победу у тебя с самого начала нет! Дрыщ! Бесполезные размашистые удары! Центр тяжести смещён, с тобой вообще говорить не о чем!
– ...Ну, прости.
– А, чтоб тебя! Думаешь, я понимаю, каково это – нехотя участвовать в твоём бессмысленном упрямстве и играх? Заткнись, заткнись! – сплюнул он, осыпая руганью Субару, который, еле дыша, пытался подняться. Перед разгневанным Гарфилдом Субару, опираясь на руки, пытался встать. Его лицо, по которому много раз били, распухло, кровь из носа залила нижнюю половину. Несколько зубов, должно быть, сломались или выкрошились. Внутренности, рёбра – неудивительно, если некоторые из них повреждены. Жестокая боль бушевала внутри, должно быть, даже сохранять сознание было непосильно.
– Какой в этом смысл! Разве ты пошёл на это, потому что у тебя был шанс на победу? Выглядишь жалко, разбит и нелеп... просто ложись уже!
– Гоа! – чувствуя в нём что-то вроде настойчивости, которую не описать словами «упрямство» или «твердолобость», Гарфилд продолжал методично избивать тело Субару. Сбил опорную руку, вонзил носок ботинка в падающее лицо. Выплюнув кровь, перекатившееся тело пнул снизу вверх, а затем локтем сбросил его с высоты. Отскочив от земли, всем телом впечатавшись в твёрдую почву, Субару растянулся крестом. Закатив глаза, он выдохнул, словно выпуская воздух, и тело наконец перестало двигаться. Гарфилд выдохнул, думая, что на этот раз он потерял сознание.
– Чего это у тебя такой вид, будто всё кончено? – ! – тяжело дыша, Гарфилд с изумлением распахнул глаза от голоса снизу. Перед застывшим Гарфилдом, покачиваясь, поднялся мужчина, в котором он был уверен, что полностью отключил сознание.
– Шутки... не смешные...
– Ага... не смешные. После того, как меня так избили... это не будет смешной историей...
– Я не о том...
– ...Руа! – выдохнув, Субару, проявляя живучесть, достойную кошмара, выбросил кулак. Конечно, эта отчаянная атака была для Гарфилда не более чем детской игрой. Он легко коснулся кулака, изменил его траекторию и в ответ всадил основание ладони в живот. Удар, пронзивший промежутки между внутренностями и передавший импульс воде в теле... Гарфилд сжал пустой желудок, в котором уже нечего было извергать, вызвав обратный ток желтоватой жидкости и крови.
– Ко... аф...! – Сколько раз я должен повторять, что, сколько бы ты ни делал, всё равно?.. – начал было предлагать сдаться вновь оседающему на месте Субару. Гарфилд, не в силах смотреть на эту жалкость, даже сплюнул, отворачиваясь.
– ! – перед самым его носом со свистом прошёл правый кулак Субару, который не упал.
– Чего?! – Левой рукой вперёд, правой назад. Субару всё ещё не терял боевого духа, и Гарфилд почувствовал нечто близкое к ужасу. Он ни на мгновение не считал его угрозой. Всем было очевидно, что это лишь показная храбрость, и пропасть в силе между Гарфилдом и Субару была непреодолимой, как ни старайся. Даже если бы он продолжал безрассудно бросаться на него, разница в базовой силе между ними была столь велика, что он мог бы уклоняться тысячи и десятки тысяч раз. Поэтому все потуги Субару, абсолютно все, были бесполезны. Сколько бы Гарфилд ни бил его, ни пинал, ни швырял, сколько бы боли и страданий на него ни обрушивал, его истощённое тело никогда не сможет дотянуться до Гарфилда.
– Ты что, издеваешься?! – А?.. – переспросил Субару, поднимаясь, вооружившись лишь упрямством против непобедимого врага. Только дух не сломлен, только чувства не побеждены. Может быть, это свойство временами называют силой, силой, не зависящей от тела. Может быть, есть те, кого трогает зрелище того, кто встаёт снова и снова. Но если он, показывая такое зрелище, надеется переменить моё мнение, то это величайшее оскорбление. Только дух не сгибается. Какой в этом смысл? Ты что, думаешь, что я отступлю, потому что мне надоест тебя бить и пинать, что я признаю твою доблесть и уступлю?.. Думаешь, я скажу, что проиграл, уступив чувствам?! – Гарфилд топнул ногой. Сила «Благословения земли» наполнила тело, земля передала ему жизненную энергию. Тело восстанавливалось быстрее, чем когда он пришёл сюда после боя с Рам в лесу. Такой поединок, даже не дотягивающий до драки, не вызывал усталости, это было всё равно что сидеть в тени дерева и отдыхать. Такое крошечное влияние не могло поколебать сердце Гарфилда. Ты же говорил! Что укажешь мне на слабость! Так где же это?! Что за слабость? Что за указание? Разве это не ты сам – большой дурак, который не хватает сил, чтобы подавить врага, и который не подумал как следует! – он помнил каждое слово, которое Субару бросил перед боем. Всё это глупо. Всё это ложь. Всё в этом человеке – сплошной обман. И тот старший брат, и Рам! Оба, кто бросал мне вызов, имели решимость победить меня! Именно поэтому я и выложился против них полностью. Ломал голову, придумывал тактику, там, где не хватало силы, прилагал ум... У них была решимость, которую я действительно мог признать. А ты?.. Не зная деталей, Отто, используя благословение, сделал лес своим союзником и загнал Гарфилда в угол. Его последний великий магический удар, выжавший из него все силы и ум, был лучшим, на что способен слабак – Гарфилд хотел бы похвалить его. Атака Рам, начавшаяся с внезапной засады, тоже, хоть и причинила Гарфилду душевную боль, сравнимую с предательством, сама битва была на высоте, как и ожидалось от Рам. Это была безжалостная, без пощады, битва с настоящим сильным противником. Оба они, отдавая все силы, бросились на Гарфилда, стремясь вырвать победу. Их образ жизни достоин уважения. Даже будучи врагами, Гарфилд не мог не признать их доблесть. По сравнению с этим... это верх позора. Встаёт, даже когда его бьют... ну и что с того? Сколько бы ни били, дух не сдаётся... и что с того? Даже если бой безнадёжен, он не бежит... что тут великого? Думаешь, я растрогаюсь? Ты думаешь, я, глядя на тебя, всего в крови, на нетвёрдых ногах, с едва открытыми глазами, который всё равно поднимается, что я уступлю, тронутый? Я превращу тебя в фарш... как ты смеешь так издеваться надо мной и над теми, кто встал на твою сторону! – Сейчас Гарфилд испытывал величайшее в своей жизни возмущение. Битва была осквернена. Он сам был оскорблён. Мало того, даже благородство и чистоту помыслов тех, кого он признал в бою, этот человек своим поведением пытался вымазать в грязи унижения. – Ложись. Убирайся. Жалкий, ничтожный кусок дерьма. Лучшее решение – признать поражение и идти баиньки, придурок!
Субару, не опуская защиты, продолжал молча выслушивать поток брани от Гарфилда. Он качал головой, его полузакрытые глаза всё ещё пытались поймать Гарфилда. В этой фигуре боевой дух ещё не угас, но именно из-за этой живучести она была так отвратительна. Если слова и кулаки не могут сломить его дух, то что нужно, чтобы сломать его? Если боли недостаточно, ответ один.
– А ты, может, сама ему скажешь, а?! – обернувшись, Гарфилд окликнул Эмилию, смотревшую на них у входа в гробницу. Увидев, как её тонкие плечи дрогнули от внезапного обращения, Гарфилд с раздражением сплюнул, заметив там же слабость. – Скажи ему сама, что на это тошно смотреть! Сколько бы я ни твердил, он не слушает. Скажи ему, гнилому, от лица любимой женщины, что он жалок и нелеп, что все его старания бессмысленны!
– ...Я, я...
– Чего?! Не можешь сказать? Или тебе всё ещё кажется, что у него есть шанс на победу? Или тебе нравится на это смотреть? Тебе нравится эта иллюзия, что тебя любят, пока ты смотришь, как влюблённый в тебя мужчина превращает себя в кровавую кашу ради тебя? Что скажешь, а?! – ! – Эмилия распахнула глаза, оцепенев от этих злобных слов. Слова Гарфилда, невыносимые для слуха, безжалостно вонзились в Эмилию, наблюдавшую за битвой. Если не остановить его кулаками, то придётся остановить словами Эмилии. Если Гарфилд сломает тело, а Эмилия – сердце, тогда Субару наконец встанет на колени. Эмилия, наблюдая за битвой, много раз болезненно морщилась при виде избиваемого Субару. В отличие от Субару, утвердившегося в какой-то непонятной решимости, сердце Эмилии ещё ни на чём не остановилось. Она была всё той же девушкой, что, проиграв «Испытание» в гробнице, хныкала и ныла. Гарфилд не собирался особенно её в этом упрекать. «Испытание», прошлое – это естественно, что они могут сломить. Кто и как может отрицать самые горькие сожаления в своей жизни? Прошлое и сожаление можно преодолеть – это слишком смелые слова. Идеалы, которые можно осуществить, и мечты, которые никогда не сбудутся, – безумец, смешивающий их вместе. Юноша, продолжающий стоять перед ним, – настоящий сумасшедший, который гонится за одними лишь мечтами и навязывает их другим. Он из той же породы, что и Росваал – великий дурак, видящий только одну вещь. – Останови его, и этим всё кончится! И я, и ты! Мы все танцуем под дудку проклятой Ведьмы. Только и всего.
Слова Гарфилда словно ударили Эмилию молнией – она выпрямилась, распахнула глаза. Её загадочные глаза, увлажнённые слезами, печально уставились на стоящего столбом Субару. Дрожащие губы, подгоняемые Гарфилдом, начали призывать остановить упрямство Субару. На этом всё закончится. Но...
– Эмилия. – прежде чем она заговорила, её имя произнёс сам Субару. Эмилия сомкнула рот, за которым виднелся красный язык, и прислушалась к хриплому голосу Субару. Она напряглась, чтобы не пропустить ни слова, ожидая, что он скажет. Субару сказал ей лишь одно:
– ...Просто смотри на меня.
Одно короткое слово. Тихий голос, словно бормотание.
Но услышав это, Эмилия резко подняла голову и после секундного колебания:
– ...Угу, – кивнула она, прижав руку к груди.
– ...Ха?! – видя этот обмен, Гарфилд, не понимая, издал вопросительный крик.
Однако, разгневанно распахнув глаза, Гарфилд столкнулся с Субару, который, выдохнув, указал на него пальцем.
– ...Ты тут нёс чушь, но ты ошибаешься, Гарфилд.
– Чего?..
– Может, тебе и кажется, что я, не имея шансов, стараюсь изо всех сил и выгляжу глупо... но шутки в сторону. Я уже получил жестокий урок раньше и завязал с драками, заранее зная, что не победю. Ни за что, больше никогда.
С опухшим, разбитым лицом, скривившись от отвращения, сказал Субару. Об этом «раньше» у Гарфилда не было никаких сведений, но, видимо, это были очень неприятные воспоминания для Субару. Однако сейчас его занимало не это.
– Ни о чём не говорит. Не то что идеалы или мечты – ты вообще не видишь того, что у тебя перед носом. Если ты завязал бросаться вызов непобедимым врагам, то что это, а? Что это тогда?! – заорал Гарфилд.
– Да ясно же, дурак. Я ещё ни разу... не отказывался от победы. – твёрдо заявил Субару, чей голос, кажется, обретал силу по мере разговора. От этой непонятной уверенности у Гарфилда перехватило горло от ярости.
– Пока я могу стоять, я не откажусь от победы. А то время, когда я упаду, не наступит, пока меня не убьют.
– ...
– И ты, который сдаётся в решающий момент, не сможешь меня убить... Значит, ты не сможешь меня остановить. Понемногу, но я приближаюсь к своей победе. Моя победа незыблема.
– Это безумие...! Дело не в том, могу я тебя убить или нет. Как ты! Как ты, чёрт возьми, собираешься меня одолеть, а?! – в таком состоянии, когда он был жалкой тряпкой, все эти слова – лишь пустая теория. Доводы Субару – лишь крайность. «Пока не убьют, я не остановлюсь» – это тоже лишь заявление о намерении. Даже если допустить это предположение, значит ли это, что до тех пор Субару будет продолжать двигаться и в конце концов сможет нанести Гарфилду смертельный удар? Это невозможно, и сколько времени и чудес для этого потребуется? – Я сломаю тебе руки и ноги, чтобы ты ничего не мог сделать, и этим всё кончится! И наличие сознания, и желание победить – всё это не важно! – закричал, разъяряясь, Гарфилд. Питаясь энергией земли через подошвы, его истощённое тело восстановилось примерно до половины обычной силы. Этого было достаточно, чтобы разорвать Нацуки Субару. Топнув ногой, он приблизился к стоявшему столбом Субару. Перед приближающимся Гарфилдом Субару, словно воспользовавшись моментом, выбросил кулак. Слишком глупо. Медленно. Всего не хватает. Легко уклонившись, он всадил удар в корпус, а затем коленом в поднимающийся подбородок. Схватив откинувшееся тело, с силой швырнул его на землю. Вонзил пятку в лежащее на спине тело, и повторил это дважды, затем трижды, вызывая стоны. Серия безжалостных ударов. Теперь...
– ...Всё?
– !!! Да что ты такое?! – Субару, который должен был получить ещё более серьёзные повреждения, поднялся. И тут наконец необъяснимое чувство начало овладевать сердцем Гарфилда. Не страх, что он не сможет его победить. А сомнение: действительно ли, как и говорит этот человек, его нельзя остановить, просто накапливая физические повреждения?
– Ради чего ты рискуешь жизнью? Какой в этом прок? Думаешь, если ты, отчаянно пыжась, одолеешь меня, то эта полуэльфийка пройдёт «Испытание»? Ты серьёзно в это веришь, а?!
– ...
– Разве случаются такие чудеса?! Такое удобное стечение обстоятельств?! Даже если ты, с вероятностью один на миллион, один на сто миллионов, победишь меня, с этой женщиной ничего не изменится! Со всеми так! Те, кто, ошибаясь, несёт непоправимое прошлое... кто смотрел только на переваренные сожаления, уже не могут ни вперёд, ни назад! Почему ты не понимаешь!
– Это ты почему не понимаешь! – !? – крик Субару ворвался в тот момент, когда Гарфилд потерял связность речи, – недостаточно яростный, чтобы назвать это оскорблением, слишком эмоциональный для мольбы. – Не смей решать всё сам за себя, Гарфилд! – Чего ты... – Не смей решать за Эмилию, где её предел. Она не такая слабая. – Вдали, у входа в гробницу, Эмилия перевела дух. – Не смей сам решать, где мой предел, и отворачиваться от меня. Встать на колени, всё бросить и сжаться в комок – это не от чьих-то указаний. Этого не случится, пока я сам не сдамся. – выплюнув кровь, взгляд Субару стал сильнее. И затем: – А ты чего это сам решил себя бросить? Ты ведь можешь ещё. Можешь больше. Доколе ты будешь цепляться за свои детские, заскорузлые выводы, сделанные, когда руки-ноги ещё не выросли и волосы ещё не везде выросли?! – Субару прямо в лицо заявил, что убеждение, в которое упорно верил Гарфилд и которое держало его душу в «Санктуарии», – это ерунда.
Гарфилд открыл рот, чтобы тут же возразить. Но, словно пронзённый чем-то в грудь, голос не вышел из его горла. Он не мог ничего сказать. Ничего не приходило на ум. В голове было пусто. Это не значит, что он считал этого человека правым. Он сам не мог быть не прав. Тот, кто начал всё, зная, что был не прав, не может быть не прав. Он не должен быть не прав. Поэтому этот человек, утверждающий, что Гарфилд не прав, не должен существовать.
– Ах... ах... я понял... – Субару молчал. – Я должен остановить тебя. Я не понимаю смысла в твоих словах. Но меня тошнит от этого. Поэтому я остановлю тебя. – Я должен остановить. И средство для остановки, наверное, только то, что сказал этот парень. – Этого парня не остановить, пока не остановится его дыхание. – Тогда... я убью тебя.
– Ты сможешь?
– Заткнись. Способ сделать это у меня был с самого начала. – раз его нельзя остановить, не убив, тогда на этот раз убью и остановлю. И для этого я сейчас выберу средство. Я выберу предаться звериной крови, спящей внутри этого тела, такой отвратительной и ненавистной.
– Ооооооо – обхватив своё тело, Гарфилд сгорал от жара, словно вся его кровь закипала. Высокая температура, заставляющая ощущать иллюзию красного цвета в выдыхаемом воздухе. Клетки по всему телу зашевелились, мышцы набухли, объём взрывно увеличился. Руки и ноги стали толстыми, как брёвна, туловище раздулось так, что порвало набедренную повязку. Всё тело покрылось золотистой шерстью, острые клыки на глазах превратились в длинные лезвия. Нос вытянулся вперёд, зрачки сузились, мир изменил свои краски. Мысли накалились, разум Гарфилда Тинзеля, бывший здесь, стёрся. Эйфория звериной трансформации и ощущение, как звериные инстинкты стирают рассудок. Когда всё закончится, Гарфилд вернётся и увидит разбросанные вокруг куски плоти. Это будет последний образ Нацуки Субару. Его можно было остановить, только сделав так. Я не собираюсь сожалеть об этом или каяться. Плохо тем, у кого не хватает силы. Слабые не могут ничего сделать. Вот и всё.
Сознание гаснет. Звериные инстинкты ликуют, разевая пасть, чтобы загрызть жалкую добычу...
– ...Вид зверя, потерявшего разум, застилал взрывной чёрный дым.