Ощущение твёрдой земли, как и прежде, холодом пробудило сознание Субару.
Субару открыл глаза, лёжа лицом вниз, и, поднимаясь, выплюнул землю и гравий, попавшие в рот. Сплюнув от землистого привкуса и оглянувшись, он обнаружил себя в тусклой полутьме, где едва различались очертания.
Это была комната испытаний в склепе.
Мир Субару начинался заново в том же месте, где заканчивался.
Одновременно с облегчением от того, что он вернулся, Субару охватывало чувство сдавленности от необходимости снова встретиться с миром, который может стать адом.
Предчувствие тупика в собственных мыслях — и Субару встряхнул головой, отвергая его.
Потом он встал, отряхая одежду, обвёл взглядом комнату — и обнаружил в углу поваленную на пол Эмилию.
«…………»
Субару хотел окликнуть её и подбежать, но на мгновение заколебался.
В голове пронеслось видение Эмилии — той самой, что за мгновение до его возвращения подставила колени умирающему Субару и, не замечая его исчезновения, поцеловала.
Не осознавая этого, Субару коснулся пальцами собственных губ и нахмурился от шероховатого ощущения.
В тот последний момент Субару, харкавший кровью, наверняка основательно запачкал своё лицо. О том, что чувствовала Эмилия, целуя его, можно было только гадать, но вряд ли это стало приятным воспоминанием.
То же самое касалось и Субару, находившегося на грани смерти: хотя само событие он мог вспомнить, ощущений и переживаний того момента за собой он не унёс.
Первый в жизни поцелуй Субару — и первый поцелуй с Эмилией — оказался преграждён бездной «смерти» и не оставил за собой никакого чувства.
«————»
Однако колеблющийся Субару вовсе не опечален этим.
Воспоминание о поцелуе было не возвращением к прошлому, а прежде всего осознанием грозной перемены в Эмилии — Эмилии, ставшей зависимой от Субару, убёгшей от реальности.
Когда Пак исчез, Эмилия не выдержала давления жителей деревни и «Святилища», а потеряв даже Субару, свою опору, — её сердце рассыпалось на осколки.
Если результатом стало то видение, то как обстояло дело с Эмилией во всех предыдущих петлях?
«…………»
Из четырёх раз, когда Субару покидал «Святилище», чтобы вернуться в поместье, только в прошлый раз он сумел вернуться и снова встретиться с ней. Но что было с Эмилией в остальных трёх случаях?
Во всех остальных случаях «Святилище» уже подвергалось нападению Большого Кролика.
Даже если психическое состояние Эмилии оставалось в равновесии, можно было предположить, что она не смогла противостоять ярости Магических зверей. Но что было у неё в душе?
— Какая там разница, что там было... Если она становится такой без меня, значит, я ей просто необходим...
Причины для оптимизма не было ни малейшей.
Тщетно было бы, потакая иллюзиям будущего, замазывать то, что едва не упускаешь из виду.
Чтобы ухватиться за лучшее будущее, нужно постоянно иметь в виду самое худшее.
Мир готовит для Субару самую жестокую и несправедливую судьбу.
Следовательно, и Эмилия, и Беатрис, и существование Эльзы и Росваала — всё это, разумеется, было выстроено для Субару в самой непростой форме.
— То, что я должен сделать...
Спасти сердце Эмилии, спасти обитателей «Святилища» от угрозы Большого Кролика, спасти товарищей из поместья от ярости Эльзы. — Путь чрезмерно высок и тернист.
Смогу ли я?
Внутри него слабый голос, словно подыскивающий побег, отговорку, страховку, задавал этот вопрос.
Неважно, смогу или нет — делать придётся.
Обнажив клыки перед собственной слабостью, Субару произнёс клятву, которая не должна остаться пустым звуком.
Выделять проблемы и преграды, формулировать условия прохождения, выстраивать хронологию, определять оптимальное использование времени — и бросаться снова и снова.
Каждый раз, когда Субару терпит неудачу, его сердце истирается, — но если за этим стоит будущее, за которое можно ухватиться, оно того стоит. Каким бы ужасным ни было то, что придётся увидеть.
Поэтому — — Эмилия. Ты в порядке?
Он протянул руку и качнул плечо лёжащей перед ним дорогой девушки.
При прикосновении пальцев Субару закрытые веки Эмилии дрогнули, и её сознание было вытянуто из мира испытания, из прошлого — обратно в реальность.
Веки распахнулись, тёмно-фиолетовый блеск отразил Субару, и через считаные секунды на глазах выступили слёзы — и Эмилия, отрицая прошлое, вцепилась в Субару.
Обнимая в ответ Эмилию, жаждущую опоры, Субару дал ей слово стать этой опорой и твёрдо поклялся в том же в своём сердце.
Отстоять Эмилию и спасти каждого-каждого.
Никто иной, как Нацуки Субару, должен был это сделать.
В конце предыдущей петли, когда информацией было перегружено до предела, Субару решил навести порядок в голове.
Прежде всего важнейшим был Росваал Л. Мейзерс.
Росваал, ставший добычей клыков Большого Кролика и погибший на глазах у Субару.
Росваал знал о «Возвращении смертью» Субару.
Он не знал, что триггером служит «смерть», но знал, что Субару «начинает заново».
Неизвестно, узнал ли он об этом после прибытия в «Святилище» или ещё раньше, но и это, вероятно, было записано в Благовестии, которой владел Росваал.
В предыдущей петле Субару не смог заполучить Благовестие, принадлежавшее Росваалу.
Если она была спрятана в его кармане, то теперь вместе с телом Росваала она в брюхе Большого Кролика. Даже если она осталась в убежище, где тот проходил лечение, у Субару не хватило бы силы духа броситься туда за ней.
Потому до содержания записей добраться не удалось.
Чем в конечном счёте была продиктована цель Росваала?
Если он действовал согласно записям Благовестии, то в чём причина того, что он отдал жизнь в финале? — Ответ, по всей видимости, тоже кроется в содержании Благовестии.
Вероятно, Росваал ценою собственной жизни пытался следовать предписаниям Благовестии.
Формат записей в Благовестии Росваала оставался неизвестен, но сам принцип — что поступать согласно записям является путеводной звездой к желанному будущему — вероятно, был одинаков с Благовестией Петельгиуса и прочих.
Когда действия отклонялись от записей в Благовестии Культа ведьм, Петельгиус, насколько Субару мог судить, вносил в толкование определённую степень свободы на основе собственного усмотрения и в итоге пытался свести концы с концами.
Росваал же был другим.
Росваал, способный действовать с оглядкой на «начало заново», в случае, когда наступало будущее, расходящееся с записями, платил собственной жизнью — и таким образом делал это отклонение несуществовавшим.
Петельгиус, даже отклоняясь от записей, действовал по обстоятельствам.
Росваал же не допускал расхождений и непреклонно требовал следования записям.
Оба были опасными противниками, владеющими Благовестией, и оба стремились воплотить её содержание, но подход у них был абсолютно разным.
На взгляд Субару, зависимость Росваала была куда более зловещего свойства, чем зависимость Петельгиуса.
Проблема заключалась в содержании записей в Благовестии Росваала.
Если там была зафиксирована развязка нынешнего кризиса, обрушившегося на «Святилище» и поместье, то трагедия будет повторяться столько раз, сколько потребуется, чтобы достичь желанного Росваалом финала.
То же касается и зимнего пейзажа в «Святилище» в прошлый раз: можно полагать, что Росваал действовал ради воплощения записей Благовестии в реальность. Иными словами, тот снежный пейзаж должен был возникать каждый раз.
До сих пор Субару не сталкивался с этим лишь потому, что, покинув «Святилище» и вернувшись в поместье, он прежде ни разу не возвращался обратно.
Снегопад, устроенный Росваалом в «Святилище», был средством изоляции Эмилии.
Но какой в этом был смысл?
Невыносимое давление окружающих и без того достаточно подтачивало Эмилию, не приходилось прибегать к столь изощрённым методам. Чувствительная к ответственности Эмилия тонко улавливала ожидания окружающих и, стиснув зубы перед тревогой и беспомощностью, продолжала бороться.
Если бы Субару не поддерживал её рядом, она бы потеряла опору и отчаялась.
Неужели целью Росваала было довести Эмилию до отчаяния?
Но если Эмилия прекратит действовать «ради кого-то», освобождение «Святилища» не состоится. А если оно не состоится, будет утрачен выбор «бежать» перед грядущим Большим Кроликом.
Поведение Росваала и его отношение к Эмилии содержали множество противоречий.
И важнее всего — слова, брошенные Росваалом незадолго до того, как его разорвали на куски.
«Всё, кроме того, что для тебя по-настоящему важно, — отсеки.»
Росваал так и произнёс.
И сказал, что если так поступишь, ты станешь таким, как он.
Независимо от того, хотел ли Субару стать Росваалом, за этими словами кроется подлинный смысл: Росваал отсёк всё, кроме самого важного, и именно поэтому оказался там.
В самом деле, решимость отдать даже жизнь — тут не о чём спорить.
Заставляя следовать записям, загоняя Эмилию в изоляцию и приводя события к желаемому исходу, — получит ли тогда Росваал единственную для себя драгоценную вещь?
Или же какой истинный замысел стоял за тем, что Росваал сообщил это именно Субару?
Во всяком случае — — Бросить — на это я категорически не согласен.
Эмилия дорога ему.
Но разумеется, и вещей, которые Субару хочет отстоять, и людей, рядом с которыми он хочет быть, ещё больше — несравненно больше, бесчисленное множество.
Если из его маленького мира выпадет хоть одна деталь, он навсегда станет безрадостным и пустым.
А жадный и эгоистичный Субару, как ни крути, не смог бы этого вынести.
Потому слушать Росваала он не будет.
— Росваал, я — не стану таким, как ты.
Успокоив всхлипывающую Эмилию, уложив её спать, Субару вывел её из склепа.
Те, кто ждал у входа, были удивлены провалом «испытания» и состоянием Эмилии, но как и прежде, первым делом они направились к дому Льёзы, чтобы дать Эмилии отдохнуть.
По дороге были эпизоды — Гарфил нарочито старался поддержать бодрый тон, заботясь об атмосфере, что только казалось болезненным; Льёза бросала на него взгляды, полные скрытого смысла — но Субару не стал ничего комментировать.
Первое он оставил намеренно — чтобы потом проверить то, что хотел проверить.
А что касается второго, Субару уже смутно понимал, что означали те взгляды.
— Потолкуй со мной немного.
Поручив спящую Эмилию Рам, а собрание на сегодня завершив, Гарфил остановил Субару. Субару, ожидавший этого вызова, просто кивнул и, следуя за низенькой фигурой впереди, углубился в лес на окраине «Святилища».
Определить, совпадало ли место с прошлым разом, было невозможно, но выражение лица Гарфила, смотревшего на Субару, было таким же.
Гарфил сверкал глазами и уставился на Субару.
Это резко отличалось от его поведения сразу после выхода из склепа и было явно продиктовано враждебностью к Субару.
Естественно, его первым вопросом был — — Ты...
— Что ты видел внутри склепа?
Субару, которого опередили, почувствовал, как на лбу вздулась жила, но тут же Гарфил, чей вопрос оказался тем самым, что Субару собирался произнести сам, округлил глаза.
Странно, но такой застигнутый врасплох вид Гарфила снимал все прежние колючие впечатления и обнажал что-то почти детское.
Увидев, как Субару прикрыл один глаз, Гарфил тут же мотнул головой, словно приходя в себя, и, стиснув зубы с характерным хрустом, — — Мерзко, но раз ты знаешь — ладно, пойдёт быстрее. Говори честно, без утайки. Если не хочешь, чтобы тебе было больно.
— Верно. У меня тоже есть кое-какие вопросы, а уж я человек занятый. Ответить на твой вопрос могу, но взамен ответь и на мой.
— Ты, часом, думаешь, что можешь ставить условия? Здесь я тот, кто тебя пожирает, а ты — тот, кого пожирают и кто, дабы не быть сожранным, подставляет чужое мясо. Как тот Медзэ, что после старшего брата подставил младшего.
— Это самая отвратительная поговорка из всех, что ты до сих пор выдал.
Субару пожал плечами, опустил взгляд и на мгновение замолчал.
Гарфил явно нервничал, но не стал торопить Субару. Субару глубоко вздохнул и принял решение, каким будет его ответ.
— Я прошёл «испытание». Увидел прошлое.
— Наконец-то... Так ты действительно обладал достаточным правом...? И чем всё закончилось...?
— Неудачей. Прошлое не так просто отрицать или принимать, правда? ...Эмилия, наверное, в том же положении.
Первую часть — правду, вторую — ложь, и Субару, сообщив каждую, следил за реакцией Гарфила.
Гарфил, нахмурившийся, когда услышал, что Субару принял «испытание», — понял, что облегчённо опустил плечи, узнав о его провале.
— Какой довольный вид ты принимаешь.
— Чего...?
— Ты с довольным лицом принимаешь провал Эмилии и то, что «Святилище» не будет освобождено. Вот что я подумал.
На слова Субару Гарфил, нахмуривший брови, фыркнул, словно что-то понял. Он слегка опустился, поднял взгляд снизу вверх и уставился на Субару.
— Что ты там... нет, что ты выслушал в «испытании»...?
— Как возникло это «Святилище», потайные обстоятельства. И о тебе и Льёзе — наверное.
— Неужели... Ты мои...
На то, чтобы Гарфил закончил: «...узнал моё прошлое?», Субару опережающе покачал головой.
Он не копал так глубоко, как опасался Гарфил, — до содержания «испытания».
Просто — — Не знаю, что ты видел в прошлом — это мне не известно. Но почему ты молчишь о том, что принимал «испытание», — тут у меня есть догадка.
— Даже это...
— Это тоже лишь предположения. Если покажется, что я слишком далеко зашёл, — можешь рассердиться.
Знакомство Субару и Гарфила в этом мире насчитывало всего один день.
Большая часть информации, которую Субару впоследствии почерпнёт из общения с Гарфилом, по праву ещё не подлежала оглашению.
То же касалось и самой Льёзы Мейер, дремлющей в лаборатории.
Поэтому и здесь Субару пытался выйти сухим из воды, намекая на «испытание» в склепе — удобный повод для подобных знаний — и на присутствие Эхидны.
В настоящий момент, разговаривая с Гарфилом, Субару не мог извлечь новой информации или предвосхитить каких-либо новых действий.
Сейчас ему лишь хотелось поскорее покончить с этим разговором.
Но — — Скажи, а почему ты не пытаешься пройти «испытание» заново?
«————»
Субару, стоя перед неподвижным Гарфилом, снова бросил этот вопрос.
Гарфил, услышав это, опустил голову и не хотел показывать Субару своего лица.
Его руки безвольно повисли, боевая поза утратила напряжение и ослабла.
Именно поэтому Субару заключил, что немедленной атаки не будет.
— Мне кажется, в твоих действиях нет последовательности. Ты хочешь освободить «Святилище» и толкаешь вперёд Эмилию, но при этом облегчённо вздыхаешь при известии о её провале. С другой стороны, если ты и правда намерен помешать освобождению «Святилища», — слишком непоследовательны твои методы.
Если бы Гарфил не думал о последствиях, ему достаточно было бы превратиться в зверя и отнять жизнь у Субару и Эмилии.
Безусловно, беженцы и Росваал со спутниками испытали бы крайнее потрясение, но если целью Гарфила было искреннее препятствие освобождению «Святилища», это было бы верным и самым быстрым способом.
И всё же Гарфил не шёл на такой шаг — ровно до той грани, которую Субару мог бы перешагнуть, эвакуируя беженцев из «Святилища».
Значит, где-то в Гарфиле ещё оставалась непроходимая для Субару черта.
Если бы удалось разглядеть эту черту ясно — — Я хотел бы заручиться и твоей помощью.
— Глупости не пори.
На слова Субару Гарфил на мгновение замолк, заикаясь, прежде чем возразить.
Гарфил поднял голову, но, покачав ею с видом, совершенно лишённым обычного духа, — — Как ты и сказал, мои и твои интересы не совпадают. Я, чё, активно мешать не стану, но и активно помогать — тоже. Нейтралитет. Нейтралитет — вот что мне по душе.
— Ты хоть понимаешь, какое это тебе не идёт?
— Дело не в том, идёт или нет. Я так поступаю, потому что это необходимо.
Произнося совсем не свойственные ему слова, Гарфил раздражённо пнул землю, подняв тучу пыли, и отвернулся от Субару.
— Если та полукровка преодолеет «испытание» — что ж, это её дело. Раз она затянута внутрь, я понимаю, что для выхода наружу ей нужно пройти «испытание». — Но вопрос, последует ли она за теми, кто покинет освобождённое «Святилище», — совсем другой разговор.
«…………»
— Хочешь уходить — уходи как знаешь. Только не суйся внутрь. И ты, — не лезь дальше на мою территорию. Тогда и я ничего не сделаю.
— Даже если я скажу, что твоя сила нужна снаружи?
— ...Того, чего я хотите, вы мне никогда не дадите. На этом разговор окончен. Только не вытворяй ничего лишнего.
Не слушая оправданий Субару, но говоря в целом разумно, Гарфил удалился.
До сих пор при всяком углублении в разговор Гарфил демонстрировал резкую неприязнь, но на этот раз, вопреки всему, не накинулся на Субару.
В чём причина этого отличия, в чём его подлинный замысел?
— Вопросов, над которыми хочется думать, — целая гора... Но.
Сунув пальцы в чёрные волосы, Субару оставил все запутанные сведения лежать в голове, не пытаясь разобрать их.
Ему очень хотелось обобщить, упорядочить, выстроить в систему и извлечь ответ, — но даже это, думая в одиночку, не приводило ни к чему.
Если Нацуки Субару окажется в лабиринте собственных мыслей, его снова затянет в спираль поражения. И именно поэтому Субару сейчас нужно.
Могу ли я снова на тебя положиться...?
Он лишь думал об одном человеке — единственном в этом мире, кому мог открыть свои горести.
Как подхваченный невыносимым чувством, Субару устремился вперёд.
После прощания с Гарфилом он сначала пошёл, но вскоре перешёл на бег.
Тяжело дыша, с потом на лбу, с дрожью в зрачках, Субару бежал.
Одна цель — склеп, озарённый луной, плывущей в ночном небе.
Это было после их разговора.
Раз Гарфил сказал, что не будет вмешиваться в его действия, помехи не предвидится.
Никто не удержит Субару от того, чтобы снова ворваться в склеп.
Добравшись до входа, Субару остановился и грубо вытер рукавом пот.
Успокаивая одышку повторными глубокими вдохами, Субару посмотрел вперёд — во мрак склепа.
Ему нужно было внутрь — в замок снов, который можно назвать бездной, в мир Эхидны.
«Если желаешь знать...» — так Эхидна объяснила ему.
С верой в эти слова, с мольбой в сердце, Субару пришёл сюда.
Ему было о чём спросить, о чём рассказать, над чем поразмыслить вместе, и он хотел, чтобы ему помогли найти ответ.
То, что он мог открыть лишь Ведьме алчности, — открыть и получить от неё указание.
То, что он должен сделать, и то, что он хочет сделать, совпадали.
Оставалось лишь найти — помимо одиноких терзаний — способ, как этого достичь.
«————»
Ехать в замок Эхидны, выложить перед ней все свои заботы и сомнения, выплеснуть всё и при этом умолять о милосердии — Субару не без стыда чувствовал собственное жалкое положение.
Поведав всё Эхидне и нарушив запрет, Субару не мог не испытывать дрожь в ногах от мысли, что «Святилище» снова поглотит тень ревности.
Но всё же Субару желал одного.
Чтобы указание ведьмы стало ключом к разрешению этого невидимого тупика судьбы.
— Если судить по нынешнему состоянию... условия должны быть соблюдены.
Раз он настолько заблудился на пути.
Раз он настолько стремился вложить все силы.
Кем ещё, как не посланником алчности, мог быть нынешний Субару, столько желающий и столько ищущий?
Он готов бросить жизнь хоть сколько раз. Гордость — готов отдать, если того требовалось.
Ведь это и есть максимум жалкого, беспомощного и невежественного Нацуки Субару.
— Умоляю, Эхидна...!
Выровняв дыхание и тихо собравшись с духом, Субару ступил внутрь склепа.
Он вошёл в комнату испытаний, уже принявшую сегодня одного испытуемого, осмотрел четырёхугольное пространство и вышел в центр.
— Где и какой обряд необходим — тут уж как получится...
Во второй раз, когда его пригласили в сон, Субару был в отчаянной жажде ответа, но иначе — в той же ползучей позе, в какой очнулся после «Возвращения смертью».
Особенных условий, требующих чего-либо принести в жертву, не было.
Как бы там ни было, Субару опустился на колени, сложил руки и закрыл глаза.
В воображении встала фигура белой ведьмы, и он, обращаясь к ней, перечислял свои чувства, взывая к отчаянной попытке притянуть к себе будущее, оказавшееся в тупике.
«————»
И Субару молча ждал, пока время текло.
Холодный воздух склепа ласкал обнажённую кожу, но Субару сам чувствовал, как на лбу выступает липкий холодный пот.
Он искал. Отчаянно.
Он желал. Страстно.
Если, столько прося и столько желая, он всё ещё не может достичь — — не есть ли алчность лишь неподъёмный, избыточный голод?
За мгновение до того, как слабость должна была одолеть его, Субару, закрывший глаза, ощутил, как в тьму за его веками вдруг ворвался белый свет. — Нет, не ощущение.
Белый свет заполнял зрение, и мир кромешной тьмы медленно, медленно пожирался.
Субару не заметил, как его колени подогнулись и тело рухнуло набок на землю, а сознание, оторвавшись от реальности, было втянуто в другой мир.
Приглашение в замок снов началось.
В замок, где ждала Эхидна, — и там, наконец, поговорить, чтобы ухватиться за будущее.
В полудрёме Субару лишь твердил об этом одном — «— Взгляни на нынешний момент, коему не бывать.»
И в мгновение, когда сознание погасло, ему послышался голос.
Опьяняющее ощущение сотрясало все нервы Субару.
Что произошло — он не понимал.
Пробуждение сознания наступило внезапно. Словно переключение канала.
Смена канала — с одного на совершенно другой, с атмосферой совсем иного толка, — при этом шум предыдущего всё ещё звенел в сознании.
Такое же ощущение Субару испытывал непосредственно после «Возвращения смертью».
Мрачность мира непосредственно перед смертью и разрыв с ситуацией сразу после «Возвращения смертью» оставляли в сознании, теле и даже в душе Субару неизгладимый отпечаток чужеродности.
«————»
Пробудившийся Субару попытался издать звук и обнаружил, что не может.
Он попытался прикоснуться к горлу и лишь потом — с опозданием — осознал, что ни чувства горла, ни чувства руки у него нет.
«————?»
Рук, ног, глаз, рта — более того, самого тела — у Субару не было.
Лишь сознание парило в пустоте, и мир сверху обозревался, словно существовала одна только точка зрения.
Неестественное чувство отсутствия тела, словно витаешь во сне.
И всё же ощущение, что подобное случалось и раньше, — может быть, это лишь от сонной непросветлённости.
Такими мыслями Нацуки Субару пытался отстранить сознание от разворачивающейся перед ним сцены.
Но это было невозможно.
Бестелесному Субару не было позволено ни отвернуться, ни закрыть глаза.
Ему оставалось лишь смотреть на то, что — невольно, против его воли — впивалось в его сознание.
— цу...
Тихий, хриплый голос.
Такой слабый, что было трудно разобрать слова.
И всё же — «————»
Он мгновенно уразумел.
Мысль «опасно» — чистым инстинктом, одним лишь сознанием — почувствовал Субару.
Это был голос, которого нельзя было слышать.
Это было то, о чём нельзя было узнать.
Это было то, что нельзя было знать.
Но как бы его сознание ни протестовало, картина не менялась. Не исчезала. Лишь навязывала Субару этот «результат», вгрызаясь в память.
— Лжец... лжец, лжец, лжец, лжец, лжец, лжец...
Повторяющиеся слова, неразборчивое прежде слово обрело чёткую форму, а голос, похоже, забыл, как остановиться, — и в нём заплакали слёзы.
Зрелище мучительное. Скорбь, не знающая передышки, была вложена в эти слова. Видеть это и слышать это — хуже всего, что может быть на свете.
«————»
Почему я сейчас здесь?
Почему меня заставили это увидеть?
Я облажался. Ошибся. Провалился в выборе. Не стоило замечать. Не стоило знать. Не стоило познавать.
Если бы я думал иначе — я бы...
— Лжец, лжец! Лжец Субару... лжец! Лжец, лжёшь — !!!
Эмилия, с плывущими из тёмно-фиолетовых зрачков потоками слёз, рухнула и вскричала.
Она кричала, словно обвиняя в предательстве, отрицая кошмар перед глазами, — как ребёнок, растрёпав длинные волосы, в исступлении.
— А перед рыдающей Эмилией, рядом с лежащей на одре Рем, стояло тело Субару, заколовшего себе горло кинжалом.