※※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ Всё тело пронизывало ощущение, словно его покачивало в воде.
Тёмный мир, тёмный до бесконечности.
Ни единого источника света, невозможно определить, где верх, где низ, где лево, где право. Не чувствовалось, что тело касается чего-либо, — а ещё ранее утратили работоспособность руки, ноги, глаза и уши.
Даже сознание было смутным, мысли не могли устояться.
Где я? Кто я? Почему всё именно так? — бесконечные бессвязные мысли тянулись, как облачка.
«...люб...лю...»
Внезапно чей-то голос донёсся из мрака.
Он доходил до лишённых барабанных перепонок ушей — но был не звуком, а чистым сознанием. Потрясая мысли Субару напрямую, этот голос заставил его сосредоточить внимание, хотя обладатель его оставался неведом.
«...люблю... тебя...»
Голос был невероятно хрупким, и от него у слушающего стискивалось сердце от тоски.
А потому и собственное сердце Субару стискивалось до боли, мучительно. Но где-то в этом чувстве таилась знакомая теплота, и оно так и норовило вызвать слёзы, так и тянуло нежностью.
Если бы были пальцы — он потянулся бы к голосу.
Если бы был рот — он назвал бы имя владельца голоса.
Если бы были руки — он обнял бы его.
Если бы были ноги — он примчался бы на зов.
Если бы было тело — он бы никогда не отпустил этого голоса.
Но сейчас, в этом месте, у него ничего этого не было, и от этого было невыносимо грустно, раздражённо, мучительно и обидно — невозможно было смириться.
«Я люблю тебя.»
Я тоже.
Чётко сформировавшиеся слова, как удары, сотрясали чувства, и не существующий рот громко выкрикивал взрыв эмоций.
Я тоже. Нет — ещё сильнее. Какими бы слоями ни накапливать ту теплоту, которую он получал, его чувство, обжигающее всё существо, наверняка не уступит.
Даже если тот чувствует то же самое — всё равно его чувство больше.
Нежность нарастала, соревнуясь сама с собой, но того, кому нужно было её передать, рядом не было.
Набухающие чувства, выплёскивающаяся нежность вылавливали невыносимую вину.
— Невозможность стереть слёзы печали, порождающая лень.
— Страсть, желающая слиться, стать одним целым — похоть.
— Чревоугодие, желающее поглотить и отнять всё.
— Жадность, желающая любить, требовать, желать и получить всё.
— Гнев на неправедный мир, не позволяющий этого.
— Гордыня, пренебрегающая всем, кроме неё.
Пространство, до сих пор выкрашенное в чёрный цвет, заполнялось огромной любовью.
Сердце дрожало. Душа кричала. Само его бессформенное существование требовало того, чего всегда искало.
Отдать всё, раскрыться полностью, испариться в этой пустоте. Если бы это было возможно...
«Правда?»
Внезапно обращение изменило оттенок и всколыхнуло его сердце.
Вопрос о решимости. Вопрос о том, готов ли он превратить нынешние чувства в реальность.
Разумеется. Это само собой разумеется. О чём тут думать?
Он так считал.
Но что-то было не так. Что-то цеплялось. Что-то останавливало его сердце.
Было замешательство. Нерешительность. Недоумение. Что могло вызвать всё это — ...
«Ты сможешь... закончить?»
— Нет, не могу закончить.
На вопрос немедленно пришёл ответ.
Начало, конец, то, что он видел, то, чего хотел — ничего не было понятно.
Понимания не было, одного непонимания, но одно чувство решительно отвергло саму мысль остаться в неведении.
Нельзя заканчивать. Закончить невозможно. Ещё не конец. Концом быть не может.
«Чего ты хочешь?»
Что-то сделать. Обязательно что-то. Сделать это — его...
«Это то, что я должен сделать.»
Он заговорил.
Когда он опомнился, ноги уже стояли на земле. Были ощущения рук и ног, он ясно осознал себя.
Что он оставил позади — до сих пор не понимал. Но понимал, что нужно бежать куда-то, что есть место, куда он должен прийти.
«Мы ещё не можем... встретиться.»
«Я знаю.»
Ничего не понимаю. Но это я знаю.
Подавив порыв потянуться рукой, он отвернулся от голоса и побежал.
Если бы он остановился хотя бы раз, его бы одолела такая тоска, что он уже не смог бы снова бежать. Поэтому он не оглядывался. Не направлял в той стороне сознание. Оставлял позади, бросал, удалялся всё дальше и дальше — но обязательно, обязательно когда-нибудь возьмёт эту руку.
«Я люблю тебя.»
Голос становился всё тише, и мир стал рассыпаться, облезая, словно штукатурка.
Перед глазами, в абсолютно чёрном пространстве, мелькнул одинокий белый свет — край тьмы.
Он бежал, бежал, бежал, приближаясь. И когда он его достиг — ...
«Субару-кун»
В последний миг ему показалось, что этот дорогой голос назвал его по имени, и Нацуки Субару — ※※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ — Братец?
— А?
Внезапно его позвали по имени, и одновременно кто-то дёрнул его за плечо.
Грубой ладонью толкая его, Рикард вернул Субару в реальность.
И это понимание, и пронзивший всё тело ледяной ужас были неизмеримы.
За считаные мгновения моргания Субару понял всё.
Что вот сейчас, в этом непрерывном потоке сознания, возникший разрыв — это именно то, что он уже столько раз переживал: утрата существования через смерь и повторное рождение.
А значит — — Не может быть...!
Он преодолел столько трудностей, столько невзгод — и снова потерял жизнь.
И в результате — лишился всех этапов, которые прошёл, чтобы добраться туда, — — Что за дела, братец. Ты только что глазами так вытаращил — ну не надо так, а?
Смущённо обернувшись, он увидел собачью морду Рикарда, смотревшего на него с подозрением. Звериное горячее дыхание обрушилось ему на лицо, и Субару рефлекторно — — А-а-а, ну хватит!!
Он отмахнулся рукой от чужого носа, и от внезапной грубости Рикард заморгал. На его крик взгляды окружающих обратились сюда.
Среди этих взглядов был Юлий. Был Фелис. Были Мимми и Тиви, участники отряда, а главное — — Вы, кажется, устали, Субару.
Так произнёс Вильгельм, участливо оценивая его состояние. Старик стоял перед ним, и от его пронзительного, ясного взгляда, словно отражения на поверхности озера, у Субару подпрыгнуло сердце. Словно Вильгельм мог заглянуть прямо ему в душу.
— Нет... — замялся Субару.
— Произнесите это вслух. Держать всё в себе нет никакой необходимости.
На запнувшегося Субару Вильгельм накинулся, как будто и так всё понимал.
Их разговор заметили и окружающие стали направлять сюда взгляды.
В воронке этих взглядов Субару ощутил неловкость и угрызения совести, слегка покачал головой и сказал: — Нет, дело не в этом. Я просто пытался структурировать мысли. Без ясной картины в голове разговор будет впустую, верно? Поэтому...
— Поэтому вы были на пути к тому, чтобы сделать выбор в пользу отказа, не так ли?
— Отказ? Что за... нет, не в том дело.
Мягко, но Субару почувствовал, что одно из его соображений было отвергнуто, и скривил губы. Отказ — это не то слово. Субару просто хотел не потерять цель из виду.
Он терял её раньше и из-за этого упускал столько всего. А теперь, когда ему дали шанс начать заново, он хотел удержать её, не выпустить из рук.
Но Вильгельм, не зная об этом, — — Субару, я осознаю, какая это пошлость — говорить это такими словами, но выскажусь.
— О-о. Когда вы так официально начинаете — это непривычно. Ладно, слушаю.
— Сражайся.
Низким голосом, и это было «слово», от которого содрогнулось само пространство.
И всё же его услышав, тело Субару, его сердце, его душа — всё дрогнуло.
Он раскрыл глаза. Вильгельм — Мечник — смотрел прямо на него.
Зловещая аура, исходившая от всего его тела, окутывала Субару целиком и не отпускала.
— Если ты решил сражаться и противостоять — сражайся всем сердцем и всей душой. Ни мгновения, ни секунды, ни доли мгновения не отступай и жадно вцепись в точку победы, которую видишь перед собой. Компромиссов не должно быть, быть не может. Если ещё можешь стоять — если ещё могут двигаться пальцы — если ещё не сломаны клыки — вставай, вставай, вставай, вставай, сражайся. — Сражайся.
— ...
Это было удивительно похоже на слова, которые Вильгельм когда-то дал Субару.
В саду поместья Круш, когда Субару был избит деревянным мечом, Вильгельм на мгновение показал ту самую грань Мечника и поведал о боевом духе.
Тогда он назвал Субару «человеком, не желающим стать сильнее», и впрямь — Субару не воспринимал его серьёзно.
Но сейчас — всё иначе. Он чувствовал это.
Он хотел, чтобы было иначе. Он стремился к перемене.
— Компромиссов не допускать, что ли?
— Да. Каким бы тяжёлым ни был этот путь.
— Выбрав путь боя, я втянул столько народу в бой с Белым китом. И сейчас, снова выбирая бой, втягиваю всех этих людей. — Мёртвые будут. Назову это прямо.
Произнося вслух, он сам чувствовал, как его сердце сжимается от ужаса.
На его суждения, его мысли, его действия ложилась чужая жизнь. Это было и раньше, но сейчас он наконец ясно это осознал.
В битве с Белым китом на кону были ещё и расчёты Круш. Жертвы того сражения, тяжесть этих жизней лежала на плечах Субару и Круш.
Но следующий бой — другой. Это бой, который выбрал Субару, которого хотел Субару, в который он втягивает окружающих — и всё равно начал его.
Жизни тех, кто стоит рядом, готовых вступить в этот бой, — все без исключения ложатся на плечи Субару. Речь не об обязанности и не об ответственности. Речь о душе и о чести.
— И несмотря на это, вы готовы последовать за моей прихотью? Доверить свою жизнь моей жадной, упрямой прихоти?
— Что вы, как будто это что-то новое.
На вопрос Субару о его решимости Вильгельм позволил себе лёгкую улыбку.
Взглянув вокруг, Субару увидел, что окружающие смотрят на него точно так же. Только Фелис хмурится — что было совершенно ему свойственно.
И когда Субару, окружённый этим взглядами, не мог двинуться с места, Вильгельм кивнул и сказал: — Двигаться ради того, чтобы защитить то, что дорого, — в этом и заключается путь рыцаря. Так кто же из нас, разделяющих этот путь, посмеет возразить вашему выбору, Субару?
— ...
На слова Вильгельма рыцари одновременно обнажили мечи.
Опоздавшие с реакцией звероподобные наёмники, увидев это, с нескрываемой усмешкой тоже извлекли свои клинки и слегка подняли их.
— Понимаю ту боль, когда хватает воли, но недостаточно силы. Именно для этого мы и здесь. Мы — сейчас меч Субару. Сила, которая исполнит его желание.
— Меч...
— Давайте сделаем то, что должны. Не за кого-то другого. За вас самих — не за прихоть, а за ваше собственное желание.
Субару ощутил, словно ком в груди наконец опал.
Это был тот самый процесс, когда темные мысли, окутывавшие его, рассеивались, — и одновременно поднималась неловкая, щемящая смущённость.
И прежде всего — счастливое чувство опоры, от которого невозможно было удержаться.
— Нужно спасти Эмилию и остальных.
— Да.
— Но и с Культом ведьм дело иметь придётся — это тоже чистая правда.
— Да.
— Если честно, я думал, что лучше бы просто убежать. Слишком велика вероятность, что бой будет тяжелее, чем я предполагал. Если уж заранее знаешь, что они придут — это уже удача, а бегство тоже вариант, верно?
Ещё мгновение назад Субару наверняка выбрал бы именно этот путь.
Подобрав убедительную аргументацию, он бы уладил дело с чувствами и пошёл по пути второго лучшего варианта, добиваясь какого-то результата.
Но раз уж рыцари — все до единого — поддержали его, подтвердили его право...
Если он отступит — разве он тогда мужчина?
— Шанс сокрушить «Лень» Культа ведьм — только сейчас. Когда они придут в следующий раз — это уже не предсказать. И в каком облике они появятся — тоже не гарантировано.
— ...
— Его нужно добить здесь. — Обязательно.
Отложить, улизнуть на этот раз и надеяться, что чудовищная рука его больше не коснётся — невозможно. Это был упрямец. Он обязательно снова, в какой-то непредсказуемой форме, протянет к Субару свою чёрную руку. И тогда Субару может оказаться не на том месте, не вовремя.
Шанс, подобный нынешнему, вряд ли представится снова.
И надеяться, что такой шанс ещё будет, — так же самонадеянно, как и считать, что нужно уступить и пойти на компромисс.
— Спасти Эмилию и остальных. Раздолбать Культ ведьм. И то, и другое — вот что тяжело. Решимость у меня есть. Я... наконец-то определился.
— Тогда вперёд.
— Ага, пошли. Гонка со временем. По дороге я структурирую мысли.
Необходимость думать, преграды, которые нужно преодолеть, трудности, через которые придётся пробиться, — всё это по-прежнему стояло перед Субару.
Но рядом есть те, кто готов стать опорой бессильному Субару. Есть те, кто поддержит слабую его волю. — Он может не опускать голову. Может смотреть вперёд.
Судьба преграждает путь — он будет противостоять «Лени».
Он будет противостоять собственной «Лени», которая тянет его к лёгкому, к слабому.
Вот что значит сражаться. Вот что значит жить.
Ради того чтобы поразить Петельгиуса, «Лень», — Начинается битва Нацуки Субару.
— Начинается битва Нацуки Субару и его товарищей.