И вот наступила ночь.
— Церемония подписания благополучно завершилась. Что ж…
— …Придётся поговорить начистоту. О том, как быть дальше.
Настала-таки ночь.
— Да…
В доме мэра города Намбонан наконец собралась вся верхушка Дома Корденц — то есть Корденц Люкес, Корденц Гарфис и Корденц Уилк.
До сих пор мы обменивались письмами, но говорить лицом к лицу — это всё же волнительно.
— А что вокруг?
Отец обратился к рыцарю Гаторену, стоявшему в углу комнаты.
— Всё спокойно.
С контрразведкой, похоже, всё в полном порядке. Сегодня ночью в городе Намбонан остановились не только Дом Сильопеа и Дом Эвенапис, но и Дом Галлиана, и Дом Нонгайт, — и всё же мы можем говорить сколько душе угодно.
Оттого ли, что все трое искали, с чего начать разговор, в комнате повисло странное молчание. Даже жители Намбонана не устраивали днём привычного шумного веселья. По-настоящему тихая ночь.
— Я уже сообщал об этом в письмах, но…
Первым нарушил молчание дед.
— То, что по моей оплошности Корденц оказался под угрозой, мучает меня до глубины души. Благодарю тебя за спасение, Уилк.
В его выдавленном из себя голосе чувствовалась сильная досада. Магическая недостаточность может проявиться в любой момент, так что ни о какой оплошности речи быть не может, — но, похоже, он сильно на этот счёт переживает.
— Я лишь исполнил то, что должно исполнить наследнику Корденц, дедушка.
— …Угу. Прежде всего, ты справился превосходно. И за павших воинов тоже — здесь я ещё раз выражаю тебе свою благодарность.
В итоге сражение завершилось полной победой Армии Корденц, но потери среди наших воинов вовсе не малы. Особенно при отступлении с передовой и последующей обороне Райшрифа полегло немало не только рабских, но и порождённых воинов.
Невольно я перевёл взгляд на рыцаря Гаторена, стоявшего в углу комнаты, — на мужчину средних лет, — и отец слегка кивнул.
— Погребение прошло благополучно. Все верно служившие воины стали пеплом, что кружится на ветру Корденц.
Знакомый мне рыцарь Гаторен был стариком. Этот старик при отступлении с передовой командовал арьергардом и, сражаясь с яростью льва, выиграл немало времени, но под конец пал под ожесточённым натиском армии Киндроа. Поэтому его сын, назначенный преемником, унаследовал Дом Гаторена и стал новым рыцарем Гаторена.
Я услышал всю эту череду событий во время осады Оселории и приуныл. Тот старик многому меня научил, да и во время операции «Клык» поддерживал меня, стоя рядом. Его облик, суровый и простой, преданный до конца, стал в моей голове образцовой моделью «рыцаря».
Тогда же я как-то странно осознал: «Ах, вот оно, значит, — война». Во время операции «Челюсть» я постоянно был в возбуждённом состоянии, так что чувства, наверное, притупились. Тот старик учил меня до самого своего конца.
После капитуляции Ромирии тела павших — начиная с рыцаря Гаторена, ставшего теперь прежним, — мы забрали, насколько это было возможно.
Глумиться над телами врагов мне ничуть не в радость, но когда глумятся над телами своих — это злит. Раз уж мы заключаем мир, вряд ли сторона Шпиазейк станет вытворять глупости, но это на всякий случай.
Никакая магия не способна вернуть утраченную жизнь. Всякий раз, как этой рукой я разил врага, эта истина передавалась мне телесно. Именно поэтому людей Корденц я хотел похоронить на земле Корденц.
Тела порождённых и рабских предков, похоже, не представляли большой ценности, так что мы быстро сошлись на условии обмена их на тела рыцарей и военачальников Шпиазейк, которых я сразил. Окружающие сказали, что вписывать такое в мирный договор не стоит, поэтому здесь я на месте заключил договорённость, а исполнение поручил своим подчинённым.
Так тела рыцарей и военачальников Корденц были отправлены в Нюнери.
В письмах о содержании похорон говорилось лишь сухо, но, когда отец рассказал о подробностях устами, передалась даже сама атмосфера. Хотя церемония была торжественной, в ней было что-то тёплое; это были хорошие проводы, в которых сильнее скорби по усопшим чувствовалась гордость за них.
— Благодарю вас, отец. И дедушке, похоже, тоже пришлось немало похлопотать.
— Нет, всё в порядке. Я и сам об этом беспокоился.
При возвращении тел мы забрали и рабских воинов. Их куда больше, чем рыцарей и военачальников, так что сколько именно удалось вернуть — неизвестно. Так или иначе, если место сбора тел было ближе к Оселории, забирал и сжигал их я, а если ближе к Замку Райшриф — дед.
Говорят «стали пеплом», но, поскольку сожжение велось сверхмощным пламенем главного предка, на деле почти ничего не оставалось. С точки зрения представлений о жизни и смерти на Эллуо это можно назвать наилучшими проводами.
— Кстати о возвращении тел — насчёт двух вельмож Шпиазейк…
От слов отца у меня ёкнуло сердце.
Тела Макниса и Киндроа мы вернули Ромирии, но их сразу же после этого Дом Шпиазейк предал земле. Наверное, они спешно провели погребение, предугадав, что отец и дед потом начнут возмущаться.
Теперь, когда всё уже обратилось в пепел, сказать «раз уж вы в Корденц глумитесь над телами — верните их обратно» невозможно ни физически, ни политически.
— …Уилк.
Отец поднялся и подошёл ко мне. Пока я раздумывал, не встать ли и мне, он с мягким «хлоп» положил руку мне на голову и принялся ерошить волосы.
— Именно благодаря тому, что ты действовал, я спасён. И без твоего решения нельзя было бы сразить Киндроа и Макниса. Да, хлопотных моментов было немало, но это заслуга, что с лихвой всё перевешивает. …Не съёживайся так, а гордись собственной доблестью. Для отца нет большей радости, чем эта.
— Мы с Люкесом лучше всех прочих понимаем, сколь велики твои достижения в этой войне. Ты не раз заставлял нас холодеть от ужаса, но… так или иначе, ты и вправду молодец.
Пока отец и дед вовсю трепали меня, я хоть немного успокоился оттого, что дело началось не с нотаций. Хотя кое-где я и уловил лёгкие уколы упрёка, вроде пробных выпадов.
— Но одно лишь надо ещё раз уточнить — что у тебя на уме. Возвращение тел, разумеется, тоже, но расскажи мне о том, как ты задумал операцию «Челюсть», как решился на неё, и о том, как и почему пришёл к миру. Я уже в целом всё выяснил из писем, но давай ещё раз.
Я думал, что до тошноты всё объяснил в письмах, а после завершения битвы за Оселорию даже отправил в Нюнери нескольких рыцарей и чиновников, участвовавших в операции «Челюсть», чтобы они всё изложили устно, — но, похоже, и этого мало. Пока я размышлял, что же ещё сказать, чтобы он остался доволен, отец с несколько смущённым видом добавил:
— В твоём образе мыслей есть нечто, чего никак не понять. …Нет, не так. Мне кажется, что я понял, но, стоит присмотреться, — нередко оказывается, что есть тонкая разница. Если не выслушать весь ход твоих мыслей — почему ты пришёл именно к такому выводу, — можно ошибиться в том, что лежит в самой основе. Незаметно эта малая разница разрастётся, и, когда спохватишься, окажется, что уже разверзлась глубокая пропасть. Поэтому я и хочу убедиться, что мы верно тебя понимаем.
Мои слова и поступки, ставшие гибридом ценностей Земли и Эллуо, обычно не вызывают особых проблем. Но именно потому, что обычно всё выглядит благополучно, это и страшно, — горячо доказывает отец. Страшнее всего то, что в критический момент ничего нельзя предугадать и я вдруг рвану в совершенно непостижимом направлении. До сих пор мои действия ограничивались пределами владений, но в последнее время они выходят и за их пределы. Пройдя через нынешнюю операцию «Челюсть», отец, похоже, окончательно схватился за голову от масштаба их влияния.
— Вот, значит, как.
— Именно так. С передовой присылали одни несуразные донесения, так что, хоть перевес был на нашей стороне, я совсем не находил себе места.
Узнав в столице королевства об опасности, грозившей деду, я в спешке собирался в дорогу, — а тут вдруг я почему-то ворвался на Равнину Войстра, каким-то образом разгромил Макниса и Киндроа и, не успел опомниться, осадил Оселорию. Отец и его окружение, по его словам, отчаянно старались не отстать от стремительно менявшейся, кувыркавшейся обстановки.
Может, поэтому насчёт возвращения тел Макниса и Киндроа замешательство и растерянность перевесили, и он упустил момент, когда следовало разгневаться. Сверхстремительное наступление операции «Челюсть», похоже, лишило самообладания не только армию Шпиазейк, но и отца. Мне неловко об этом говорить, но для меня это неожиданная удача.
— …Для меня Дом Шпиазейк — ненавистный враг, которого нельзя простить. Если вспомнить, как я занял место главы дома, это враг, которого и прощать нельзя. Но при этом я — государь Корденц, чью власть передавали друг другу главы дома из поколения в поколение.
Это было сказано не столько мне, сколько похоже на размышление вслух.
Раз уж я стал главой вместо брата, я обязан отомстить, пусть даже противником будет могущественный Дом Шпиазейк; раз уж я стал главой вместо брата, превыше всего я должен думать о сохранении Дома Корденц. Наверное, отец до сих пор терзался и мучился между этими двумя противоречащими долгами.
— В тот миг, как я услышал на передовой, что отец отступил, я понял: вот и предел. Продолжать войну дальше — лишь понапрасну подвергать Корденц опасности… я так и не смог отомстить за брата.
До сих пор Корденц вёл упорную борьбу лишь благодаря искушённому в сотнях битв деду и множеству порождённых воинов, оставленных дядей. Продолжать сражаться, не признавая, что одно из этих крыльев вырвано, значит сломать и второе. А этого глава Дома Корденц допустить не мог.
— Может, оттого я и смирился. Даже услышав, что ты вернул тела двух вельмож, я оставался на удивление спокоен. Недовольство было, но оно не вскипело жарким гневом. Странное дело.
Наверное, отчасти чувства выплеснулись оттого, что Макнис и Киндроа — главные объекты мести — были сражены разом. Но и то, что недовольство осталось, — тоже правда. Некое глухое, не находящее выхода негодование я улавливал даже в строках его писем.
— Операция «Челюсть» сильно изменила положение дел. Как глава Дома Корденц, я должен думать о том, что будет дальше.
Отсюда и дальше можно, не идя на авантюры, задавить Дом Шпиазейк, как борец давит соперника чистой мощью. Когда появляется запас прочности, естественно, что начинаешь думать о будущем. Наверное, в отце, у которого сильно чувство, что он лишь замещает брата, теперь забота о доме перевесила месть.
— Да. Давайте подумаем вместе.
То, что отец до такой степени раскрыл душу, означает, я думаю, что он велит мне тоже говорить начистоту с соответствующей решимостью.
Проблем нет. Мне, кто в Оселории уже испустил волну своей приязни, почти нечего больше скрывать.
Я снова, пусть и повторяя написанное в письмах, изложил отцу и деду свои мысли.
Решил, что прорвусь, — и бросился в атаку; вышло удачнее, чем думал, — и рванул дальше; дело как-то само собой пошло на лад — и я нажал ещё сильнее… Если слушать только это, я вылитый безрассудный рубака. Странно, а ведь Корденц Уилк вроде бы должен быть рассудительным и мудрым дворянским отроком.
— Ты слишком полагаешься на действия простолюдинов. На сей раз, может, всё удачно сошлось, но…
— «В прошлый раз вышло — значит, и в следующий получится», — так беспечно думать опасно.
В операции «Челюсть» работа простолюдинов-рабских предков то и дело блистала. Оттого не раз звучали замечания насчёт беспечности моих расчётов. Особенно в бою с Киндроа и при штурме Сикинаона, по мнению отца и деда, я слишком уж полагался на простолюдинов, и у них от этого душа уходила в пятки.
— Нет, я… право же… я и сам не думал, что всё пойдёт настолько гладко… Если бы мне снова велели такое проделать, я бы, честно, засомневался.
Кое-какой расчёт был, но то, что одной речью войско Киндроа настолько рассыпалось, — это удача, да и то, что Сикинаон пал сразу, — во многом дело случая.
Нужно было чётко донести, что я готовил и запасные планы на случай провала, что действовал всё же с собственным расчётом на победу и что не переоцениваю простолюдинов.
— …Расхождений с тем, что я слышал ранее, вроде бы нет. Но хорошо, что удалось услышать это прямо из твоих уст, Уилк. Кажется, можно немного успокоиться.
— Фух, — выдохнул отец. Участники операции «Челюсть», которых я отправил в Нюнери, наверное, тоже постарались всё заранее объяснить, но, видимо, ничто не сравнится с разговором лицом к лицу.
И вот речь перешла к битве за Оселорию и капитуляции Ромирии.
— …Вот так в битве при Райшрифе и в последующем преследовании нам не удалось как следует проредить рыцарей Шпиазейк. Если бы в таком положении мы решились на присоединение всех земель Шпиазейк, управление ими не было бы устойчивым. Тогда я рассудил: не будет ли лучше так или иначе оставить в своих руках княжну Ромирию, княгиню Ромирию, чтобы легче было делать следующий шаг, — и не опаснее ли загонять Дом Шпиазейк в полное уничтожение в Оселории.
Пусть Этоарис и из боковой ветви, но она в самом расцвете детородного возраста, и она пропала без вести. Мне видится лишь будущее, где недобитки поднимут большую смуту.
Отец, всё с тем же напряжённым лицом, спросил меня:
— А окружающие ничего не говорили?
— Говорили. Что если сначала один раз разбить Дом Шпиазейк, то последующее присоединение, возможно, пойдёт легче.
Тут дед глубоко кивнул.
— Так и есть. Я того же мнения. То, что кровь будет пресечена именно в Оселории, — тяжёлый по значимости факт.
На Эллуо тоже есть такая вещь, как общественное мнение. Факт «законный кровный род Дома Шпиазейк уничтожен в его же оплоте, Оселории» производит огромное впечатление и становится вестью, что убеждает всех в полной победе Корденц.
К тому же Этоарис — всего лишь одна из родни по боковой линии. Даже поднимись она, вопрос, сочтут ли её окружающие законной преемницей Дома Шпиазейк, остаётся спорным. Разумеется, уцелевшие рыцари изо всех сил будут её поддерживать, но её вряд ли будут воспринимать как стопроцентный, безупречный Дом Шпиазейк.
Конечно, пока главный предок сохраняет силу, определённое уважение сохранится. Быть сильным — уже само по себе достойно. Но образ «сильного Шпиазейк», выстраивавшийся долгими годами, будет прерван. Если провести сравнение, то истребление в Оселории — это будто на историю дома нажали кнопку сброса.
— Есть законный преемник или нет — впечатление, производимое на окружающих, совершенно разное. Нельзя забывать, что Равнина Войстра — это сад Шпиазейк. Господство в десять-двадцать лет там легко может быть опрокинуто.
Пока существует Ромирия, господство Корденц на Равнине Войстра непременно будет шатким, — сказал отец.
— Ты, Уилк, сильно тревожишься о нехватке людей для управления, но с этим можно как угодно справиться. Если бы кровь была пресечена, можно было бы перебросить людей из внутренних земель.
Пока есть такое громкое имя, как исконный, коренной Дом Шпиазейк, что ведёт законную линию, нельзя ослаблять бдительность. Ведь образ «сильного Шпиазейк» держится на волоске. При таком раскладе неизвестно, какую контратаку они замыслят, поэтому Дому Корденц нельзя оставлять брешей в управлении внутренними землями.
И наоборот — если бы Ромирия и её люди были перебиты все до одного, человеческие ресурсы, отряжаемые во внутренние земли, можно было бы урезать. Ведь возможности шайки Этоарис, на которой лежит густая тень разгрома, оказались бы весьма ограничены. Во внутренних землях, может, и появятся бреши, но, похоже, эффективнее разом бросить на Равнину Войстра массу людей и всеми силами навалиться на её усмирение и управление.
— Эту логику я слышал во время осады Оселории.
— Тогда почему?
— …Есть несколько причин. Во-первых, мнения разделились.
Если бы все рыцари и чиновники поддержали линию на истребление, я без колебаний выбрал бы её. Я не настолько уверен в собственном рассудительности, чтобы напрямую опровергать единогласно одобренный курс.
Тогда, при осаде Оселории, сторонников истребления было, пожалуй, больше, но и сторонников принятия капитуляции было отнюдь не мало. Даже по меркам здравого смысла Эллуо это была не та ситуация, где можно сказать «вот это уж точно верно».
— И тогда я подумал, что меньше буду жалеть, если пойду тем путём, который сам считаю правильным.
Честно говоря, я не могу согласиться с логикой «сначала на всякий случай раздавить».
— Если выбрать истребление, впереди останется лишь один путь. А я не хочу сужать себе выбор.
Говорят, что, отрядив людей из внутренних земель, можно с головой уйти в дело присоединения, — но, если посмотреть с другой стороны, значит, что уйти в него придётся. Чтобы целиком проглотить Равнину Войстра и обратить её в свою плоть и кровь, нужно долгое время. Всё это время Дом Корденц не сможет как следует двигаться. Это же вылитая змея, проглотившая крупную добычу и оттого утратившая способность шевелиться.
— То есть ты остерегался других домов?
На уточнение отца я кивнул.
Пока мы будем в состоянии змеи, проглотившей добычу, вряд ли получится быстро откликаться на движения Королевства Левиос или Империи Джинкаен. Если держать Ромирию за загривок, есть риск, что Шпиазейк уцелеет, но зато можно сохранить некоторую подвижность.
Это различие в восприятии риска. Кто опаснее — неопределённые дворянские силы или Дом Шпиазейк?
В принципе, рыцари и военачальники ставят собственные владения на первое место и слабо ощущают отдалённые силы. К движениям соседних дворянских домов они крайне чувствительны, но, когда речь заходит о столь далёких и крупных единицах, как королевство или империя, их чувство опасности как будто притупляется. Если провести земное сравнение, это как определять политику своей страны, пренебрегая международными отношениями.
Поэтому для них именно Дом Шпиазейк — самый опасный и бросающийся в глаза риск, и им хочется раздавить его первым делом. Это чувство мне не то чтобы непонятно.
— А вы как думаете, отец?
Мне неопределённые дворянские силы кажутся более рискованными. И отец, вкладывающий силы в дипломатию, наверняка думает так же.
— …Своё мнение я оставлю на потом. Итак, какие ещё причины?
— Я счёл, что устройство, при котором надолго убавляют людей из внутренних земель, нежелательно.
Я считаю, что опора управления — это чиновники. Одним — сокращение штата, другим — управление непривычной землёй; это уж слишком тяжкая ноша. Особенно внутренние земли — это фундамент, на котором держится Дом Корденц. Управление здесь хочется всегда держать в безупречном состоянии.
К тому же устройство, как в потогонной конторе, кажется мне неустойчивым. Это как башня из брусков, из которой повытаскивали слишком много палочек. Так и чудится, что от малейшего толчка она с грохотом рухнет.
— Верно, без рыцарей и чиновников владения не удержать. Но, если есть управление под рукой могучего главного предка, оно так просто не пошатнётся.
— Хоть люди из внутренних земель и убудут, это временно. Со временем кадровая проблема будет улучшаться. Закрепить управление, пока держится молва о разгроме Шпиазейк, — тоже действенный ход. Поначалу с усмирением придётся помучиться, но это не невозможно.
Вот тут-то, наверное, наши ценности и не сходятся.
Люди Эллуо при любом раскладе видят в главном предке особое, исключительное существо. Они полагают, что молва «Равниной Войстра правит Корденц Уилк, разбивший Дом Шпиазейк» глубоко влияет и на управление.
Ну, я тоже прожил на Эллуо лет тринадцать, так что это ощущение мне не то чтобы чуждо. Услышав, что кровный род исконного, коренного Дома Шпиазейк перебит до последнего в его же оплоте, я и сам, кажется, забыл бы обо всех мелких проблемах. Да и как бы я ни думал, если все люди Эллуо думают именно так, то в итоге управление и вправду пойдёт гладко.
И всё же то, что существование одного-единственного человека столь сильно влияет на весь строй, у меня в самой глубине вызывает неприятие. Управление, по-моему, достигается не силой отдельной личности, а силой организации.
Вот это, пожалуй, тот момент, который нужно донести без разночтений. Я упорно объяснял отцу и деду разницу в наших взглядах.
— Ты, Уилк, воплотивший мощь главного предка лучше кого бы то ни было, и настолько ценишь порождённых и рабских предков? Впечатление какое-то несуразное.
— Со стороны других домов это, должно быть, выглядит порядком жутковато.
Глядя на отца с сыном, дружно скрестивших руки, я сказал самое трудновыговариваемое.
— И ещё одно. Княгиня Ромирия — красавица, так что убить её показалось мне расточительством.
Кривить душой я не собираюсь, ожидания отца оправдаю. Тем, что сам об этом заговорил, я хотел показать искренность.
Я хотел поскорее, до подхода подкреплений, разделаться с делом и самому задать курс на будущее, — но, даже если не договаривать до конца, замысел ясен.
Отец не вспылил, а лишь со скрещёнными руками молча смотрел на меня. Немного жутковато.
— …И как же, Уилк, ты намерен поступить с Домом Шпиазейк впредь?
— Если они станут действовать ради восстановления в прежнем положении, я их раздавлю.
— Продолжай, — отец поторопил меня.
— Смотря по обстановке, но я думаю после завершения присоединения земель второго разряда потребовать уступки части земель третьего разряда. Как только они откажутся их передать — это война.
Земли третьего разряда, оговорённые в договоре, подлежат уступке в течение тридцати лет, а не уступке через тридцать лет.
— Значит, придётся воевать со Шпиазейк Ромирией.
— Отправлять её вслед за братом, дедом и отцом мне тяжело, но с этим уже ничего не поделаешь. Ради покоя Корденц ей останется лишь погибнуть.
Если они продолжат вражду, пощады не будет. Но сомнительно, что дело обернётся именно так.
— Впрочем, я говорил с ней лишь немного, но у меня сложилось впечатление, что княгиня Ромирия умна и не робкого десятка. Не думаю, что она станет так открыто выказывать враждебность.
В этом предположении, наверное, немало примешано и желаемого. Мне хочется быть с Ромирией в добрых отношениях, во всех смыслах.
— Что ж, положим, они безропотно отдадут земли третьего разряда и все уступки завершатся. Что ты намерен делать потом?
— К тому моменту единственный путь для Шпиазейк выжить — примкнуть к Корденц. Можно принудить их к покорности, можно обращаться с ними как с одним из дружественных дворянских домов. Судить надо по обстоятельствам времени.
— Но ведь Корденц и Шпиазейк — враги со времён основания.
Я нарочно улыбнулся.
— Это на вас не похоже, отец. Есть ли смысл в нынешние времена рассуждать про Наставника и всё такое?
В давние времена Священный Собор Зеса провёл на Эллуо черты и установил приходы. Дворяне, владевшие землёй, стали управляться по приходам, и система господства жрецов была завершена.
Поскольку в зависимости от обстоятельств времени границы не раз пересматривались, нельзя однозначно сказать, сколько было приходов. Поначалу их было сто сорок четыре, а к тому времени, когда был основан Дом Корденц, их, говорят, было уже далеко за тысячу. Общая площадь в основе своей не менялась, так что с ходом времени приходы всё сильнее дробились.
Тот, кто с дворянских позиций помогает высокопоставленному жрецу, поставленному во главе прихода. Это и есть Наставник. Что очевидно из природы роли, в Наставники выбирают дворянский дом, владеющий землёй внутри прихода.
Поскольку это чисто вспомогательная роль, полномочий как таковых почти нет. На вид это невыгодная должность, где приходится лишь ублажать высокопоставленных жрецов, что регулярно сменяются по решению центра. Но быть избранным в Наставники — это свидетельство того, что «ты первейший дворянский дом в этом приходе». Титул главенствующего дворянского дома прихода был для тогдашних дворян великой честью. …Ну, помимо официальных полномочий, по негласному уговору наверняка были и всякие поблажки.
И первый глава дома, жрец Корденц, он же Корденц Пельзеас, при основании дворянского дома пожелал получить назначение Наставником. Учитывая, что Пельзеас происходил из святородного Плуотиста, он, должно быть, полагал, что один-другой наставнический сан выхватит без труда.
Однако говорят, что это назначение Наставником не состоялось из-за тайных козней Дома Шпиазейк. Это, впрочем, лишь по нашим записям, так что как всё было на самом деле — неизвестно. Точно известно лишь одно: Пельзеас до самой смерти ненавидел Дом Шпиазейк.
Правда, тогдашний Дом Корденц был всего лишь дворянским домом, владевшим Нюнери и её окрестностями, а Дом Шпиазейк — Оселорией и её окрестностями. Экономический размах — дело другое, но земли были невелики. Дома даже не граничили друг с другом, да и приходы у них были разные. Так что, хоть он и ненавидел их, никаких действий за этим не последовало.
Поэтому, хоть и говорят «враги со времён основания дома», по-настоящему противостояние началось после того, как Дом Шпиазейк объединил Равнину Войстра, или уже после того, как Дом Корденц объединил внутренние земли. Почти все нынешние корни вражды возникли уже после того, как настала эпоха войн.
— Да и вообще, дома, что сейчас нам союзники, изначально были в отношениях с нами не так уж хороши. Сильопеа — хороший тому пример.
Сейчас-то Дом Корденц и Дом Сильопеа выстроили тесные отношения, но раньше было не так. И причина этому — опять же в наставническом сане.
Дом Сильопеа — дворянский дом жреческого происхождения, образовавшийся чуть позже Дома Корденц, но он был назначен Наставником сразу же при основании. У нас не вышло, а в соседнем приходе у Дома Сильопеа всё удачно сложилось. Оттого-то, наверное, и злоба взяла; к тому же город Пенибах географически ближе, чем Оселория, так что их, похоже, считали заклятыми недругами. …Что-то у Дома Корденц всё сплошь обиды да злопамятство.
— Разумеется, если Шпиазейк будут помехой для Корденц, я без колебаний их раздавлю. В состоянии, когда присоединены и земли третьего разряда, я наверняка смогу разом разгромить их, прежде чем вмешаются другие дома.
Ради этого я и оставил Дому Шпиазейк одни лишь труднообороняемые земли.
— …К тому времени, как ты будешь принимать это решение, ты, Уилк, скорее всего, уже станешь главой Дома Корденц. Ты ведь это понимаешь?
— Да.
Если дело придёт в большое движение, то это будет разговор лет через двадцать-тридцать. К тому времени и деда уже не станет по старости. Именно поэтому отец и дед так глубоко докапываются до моих намерений. Они сильно опасаются, что будущий глава дома будет мягко обходиться с Домом Шпиазейк.
Оба уставились на меня взглядом, будто оценивая, и я нарочно посмотрел в ответ с вызовом. Мне нечего скрывать. Ведь это моя искренняя мысль.
— …Вот как. Кстати… ты только что назвал княгиню Ромирию красавицей. Как женщина… насколько она тебя влечёт… хотел бы, так сказать, для сведения, услышать…
Чем дальше к концу, тем слабее становился голос отца.
Это важный разговор, что касается и будущего, но вопросы продолжения рода — тема, к которой всё же трудно подступиться. К тому же речь о княжне Дома Шпиазейк, так что тут наверняка есть и чувство страха.
— Что уж там, меня влекло к ней как никогда прежде. Настолько, что хоть сейчас готов пробраться к ней в опочивальню.
Отец и дед разом закрыли глаза и онемели. Но что толку тут из ложной деликатности врать.
— В будущем ведь и княгине Ромирии понадобится дитя? Так вот, эту роль прошу непременно доверить мне.
— Это… в смысле, ты хочешь взять её в законные жёны?
Лицо отца до того бесстрастно, что жутко.
— Если можно взять, я бы взял. Я и раньше не раз просил вас, отец, о красавице-жене, а княгиня Ромирия вполне отвечает этим условиям. Только вот как в этом случае поступить с Домом Шпиазейк — вопрос непростой.
— То есть в жёны тебе она непременно нужна… не так ли?
— Да. В мире ведь случаются удивительные вещи.
Это как совсем недавние отношения Виконта Галлиана и княжны Тоти. Логика такая: «Непонятно почему, но Ромирия, кажется, понесла. Удивительно. Непонятно почему, но, когда попробовали родить, оказался главный предок. Удивительно. Но раз это дитя Ромирии и главный предок, то и сделать его наследником Дома Шпиазейк по крови совершенно не проблема. Вот и славно».
Достаточно, чтобы роль осеменителя досталась мне, — и я доволен. Хоть я и сказал ему это, выражение лица отца не изменилось.
— …Но как знатной даме ей это, конечно, не плохо, однако и не наилучшее. То благородство, что она явила в Оселории, пожалуй, отчасти утратится…
Невозможность стать законной супругой для высокородной княжны — вещь не слишком желательная. Её отношение ко мне, пусть в разной степени, наверняка переменится в худшую сторону.
Однако одно из самых бесчестных для знатной дамы — не суметь родить дитя главного предка. Дитя-из-разряда-«удивительно» — вовсе не лучший исход, но всё же он лучше иных.
— Княжна, что ради продолжения рода вверяет себя удивительному, — это, пожалуй, изрядно возбуждает. В её облике, когда она, подавляя досаду, принимает всё, есть нечто волнующее, а если она, наоборот, станет заискивать — это тоже, кажется, будет по-своему усладой…
Отец и дед вытаращили глаза. Не слишком ли я разоткровенничался.
Им ведь наверняка доложили, что в Оселории я излил нечто в высшей степени чистое. И вдруг такое неприкрыто похабное заявление — тут поневоле изумишься. Может, они думали, что я закапризничаю: «Я обрету с Ромирией истинную любовь!»
Возвышенная и изящная Шпиазейк Ромирия крайне привлекательна, но, даже если это будет утрачено, она всё равно вполне остаётся предметом моего вожделения, — это я твёрдо им донёс.
— В-вот как. Пока что я ничего не могу сказать, но твои мысли, Уилк… что ж, я их запомню.
— Уж будьте добры.
И вот снова повисло странное молчание. Не в силах его вынести, я решил сменить тему.
— А можно, наоборот, я спрошу? Отец, дедушка, — что вы считаете более уместным: истребление или прекращение войны?
— Истребление.
Тотчас ответил дед. Основание тому — упомянутая ранее важность пресечения крови исконного, коренного рода. И, если есть шанс покончить с врагом, упускать его нельзя, — говорит дед. Мысль, вполне подобающая деду, прошедшему сквозь эпоху войн.
— А вы, отец?
— …Уместно ли называть это так — вот в чём вопрос.
Похоже, ему это не по душе; отец никак не договаривает.
— …………Прекращение войны — надёжный выбор.
Надёжный — значит, не дурной выбор. Оттого, что эти слова прозвучали из уст отца, я смог немного успокоиться.
— Всё-таки замешана дипломатия?
Отец тихо кивнул.
Будь это на несколько десятков лет раньше, можно было бы с гордостью заявить, что верна линия на истребление. В эпоху войн не до отдалённых распрей — стоило лишь держать в узде соседние дворянские дома, а дальше всё как-нибудь да устраивалось.
Однако ныне на Эллуо и войны идут на убыль, и существование огромных объединений вроде Королевства Левиос или Империи Джинкаен становится делом привычным. Мы одной ногой ступили в эпоху, когда постоянно приходится думать о дворянской дипломатии, преодолевающей географические расстояния.
— Военный успех — «Дом Шпиазейк уничтожен в Оселории» — слишком велик и слишком весом. Предугадать последствия, если выбрать истребление, будет крайне трудно.
Дом Корденц истребляет Дом Шпиазейк и присоединяет всю Равнину Войстра целиком, — да это же, если рассуждать попросту, взрывное рождение Великого Корденц, абсолютной совершенной формы. Нет такого дворянина, кого бы это оставило равнодушным.
Опасаясь разбухания Корденц, они могут сколотить шайку и ополчиться против нас, а могут, наоборот, чтобы уцелеть, вереницей потянуться с желанием покориться. Раз тут замешаны человеческие сердца, предугадать это в точности невозможно.
— …Если думать лишь о стороне королевства, прекращение войны — неплохое решение. Факт, что Шпиазейк Ромирия уцелела, нельзя сбрасывать со счетов.
Услышав, что законная преемница Дома Шпиазейк ещё жива, они, может, отчасти смягчат потрясение. Хотя с того момента, как мы занимаем Оселорию, при любом раскладе не избежать повышения их настороженности.
— Империя, значит…
Отвечая на этот тихий шёпот деда, отец продолжил разговор.
— Что до империи, тут хлопотно вышло бы, выбери мы хоть истребление, хоть прекращение войны. Особенно если бы мы решились на истребление Шпиазейк вовсе без всякой подготовки, общественное мнение с высокой вероятностью повернуло бы в крайне нежелательную для нас сторону.
На момент начала операции «Челюсть» никакой битвы за Оселорию вообще не предполагалось. Никаких предварительных договорённостей с другими домами быть не могло.
— Что значит «нежелательную»?
— Ты, Уилк, знаешь, по какой коренной причине дворянские дома запада и юга империи враждовали с Домом Шпиазейк?
О том, что они в противостоянии, я знаю, но думал, что причины тут сложные, составные. Оснований можно назвать несколько, но той коренной причины, о которой говорит отец, я не припомню.
— Это разговор о временах ещё до основания империи.
Наверное, речь пойдёт о том, что связано с бабушкой.
Разговоры о стороне империи кажутся щекотливыми, и к ним трудно подступиться. Дом Корденц причастен к этому весьма глубоко, а между тем мои познания об империи, думаю, лишь немногим превосходят обычные сведения уровня рядового дворянина. Многое я вроде бы улавливаю, но толком ничего не выяснял.
— В детстве матушка сбежала из Нюнери и странствовала по западу материка. И первым, к кому она тогда собиралась направиться, был Дом Фриаэлес, но…
В пьесе, что порой дают в Нюнери, причина, по которой бабушка отправилась в странствие, особо не указывается. Она, не в силах сдержать гнев на могучего врага, противостоящего Корденц, в порыве убегает из дома.
Бабушка в пьесе — всего лишь безрассудная княжна, но у настоящей бабушки, оказывается, была цель. Изначальный замысел беглянки — союз Дома Корденц и Дома Фриаэлес против Шпиазейк. Удастся он или нет — другой вопрос, но видно, что она рисовала большую картину.
— Значит, союз не состоялся.
Не сошлись ли в согласовании интересов, или беглянку попросту всерьёз не приняли, — но, если учесть, что как исторический факт Дом Фриаэлес погиб, выстроить союзные отношения им не удалось.
— Тогдашний Дом Фриаэлес, слышал я, был занят по горло тем, чтобы держать в единстве Княжество Альпео. Кассия, на деле побывав в землях Альпео, похоже, рассудила, что рассчитывать на них в деле сдерживания Королевства Войстра нельзя.
По словам деда, бабушке, судя по всему, удалось добиться встречи с главой Дома Фриаэлес. Однако она собственной кожей ощутила, что само Княжество Альпео ненадёжно, и вскоре после этого покинула область Альпео.
— И потому, дедушка, бабушка скиталась по нынешним западу и югу империи и встретила вас… и Императора Джинкаена.
— Угу. С этого мы и начали поднимать знамя великого дела — покончить со смутными временами.
Шайке разбойников из главных предков, что жили одним днём и буйствовали как попало, бабушка дала одну цель.
Отряд сильнейших, что сражаются под знаменем великого дела — покончить со смутными временами, — притягивает взоры множества людей. Проникшись их устремлением, мало-помалу стали стекаться главные предки из захудалых дворянских домов, главные предки, родившиеся в боковых ветвях дворянских домов и прозябавшие там, дети благословения, скитавшиеся в поисках места, где жить, недобитки рыцарских домов, чьи и сюзерены, и заклятые враги погибли и кто утратил путь в жизни, порождённые наёмники, жаждавшие сильного вождя.
Незаметно эту шайку стали звать партией Джинкаен, и она превратилась в силу, что вторгается во владения дворян и подчиняет себе земли.
— Среди нынешних дворян запада империи и дворян юга империи много тех, кого притянуло это великое дело.
— Дворян, что грезили некогда о партии Джинкаен, называют также партийной знатью.
Если разделить империю на пять частей — восток, запад, юг, север и центр, — то партия Джинкаен усмиряла их в порядке: запад и юг, центр, север, восток. Многие из первых членов партии на раннем этапе, в захваченных областях запада и юга, преобразились в дворян. То, что на западе и юге империи много партийной знати, было делом вполне закономерным.
— Партийная знать — это те, кто был предан Императору Джинкаену и горел стремлением покончить со смутными временами. Они желали не только принести мир на запад материка, но и покончить со смутными временами по всему материку.
То ли от свойственного молодости чувства всесилия, то ли из расчёта возвысить своё положение — как покорившихся раньше прочих, — но, так или иначе, те, кого зовут партийной знатью, жаждали, оказывается, покорения империей всего материка.
— Но мечта угасла.
Причину, по которой стремительный подъём империи остановился на покорении запада материка, знаю и я.
— Оттого что не удалось погубить Королевство Войстра, верно? Дом Шпиазейк, выдав княжну Аслизу, уцелел почти без всякого урона. С затаённой угрозой в тылу на восток идти нельзя.
Дом Шпиазейк, выдав всего одну особу своего кровного рода, уцелел, сохранив почти всю мощь расцвета. Двинься они прямо на восток ради покорения материка, рано или поздно их непременно ударили бы в спину. Тот факт, что разбить их в лоб не удалось, тяжким грузом лёг на империю.
— Да, всё так, как ты говоришь, Уилк.
— Понимаешь? — спросил отец.
— Для партийной знати Дом Шпиазейк — не более чем помеха, что расстроила мечту покончить со смутными временами. Не пусти Королевство Войстра в ход странных уловок, а честно сразись в лоб и погибни — империя, быть может, уже объединила бы весь материк и привела бы смутные времена к концу… немало тех, кто предаётся таким грёзам.
До чего же своекорыстный взгляд. Но мечта, оборвавшаяся на полпути, если дать ей вылежаться со временем, обретает особый блеск. Домыслы «а ведь могло бы стать так», «а могло бы стать эдак» сияют тем ярче, чем больше сожалений об упущенном прошлом.
— К тому же Дом Шпиазейк, вне всякого сомнения, знатный дворянский род. А для новоявленной партийной знати такие именитые дома одним своим существованием вызывают раздражение.
Это чувство мне отчасти понятно, но одновременно возник и вопрос.
— Тогда разве и Корденц не должны стать объектом их вражды?
Дом Корденц ведь тоже один из дворянских домов, что слывут знатными. Как двум именитым домам, нет ничего удивительного, если бы и мы стали объектом неприязни.
Тут отец фыркнул носом.
— Из Шпиазейк и Корденц первых, должно быть, сочли более родовитым дворянским домом. Что более заметное притягивает больше внимания — таков извечный закон мира.
Происхождение у них схожее, но как дворянский род Дом Шпиазейк древнее. И Дом Корденц после объединения внутренних земель раскололся, а Дом Шпиазейк и после объединения Равнины Войстра продолжал подъём — вплоть до основания Королевства Войстра.
Вслух этого ни за что не сказать, но Дом Шпиазейк — это как бы улучшенная версия Дома Корденц. Благодаря этому нас, может, и обходила стороной вздорная зависть, но радоваться такому от души не выходит.
— Занятно, что эти новоявленные на дух не переносят дворянские дома, слывущие знатными, но в глубине души хотят, чтобы признали и их собственное существование.
Зависть к авторитету на первый взгляд кажется яростной и непоколебимой, но, как говорит отец, она обладает и свойством легко оборачиваться и превращаться в приязнь.
Это как если человек, что вечно твердит «да плевал я на всех этих знаменитостей!», на деле встретит одну из них на улице, а с ним обойдутся любезно, — и он тут же переметнётся: «Вот уж этой знаменитости можно верить!»
— Матушка глубоко причастна и к учреждению партии, и к основанию империи. Оттого-то партийная знать, наверное, и признала Корденц соратниками, что разделяют их устремление, — да их к тому и подтолкнули.
Княжна Дома Корденц лелеет то же устремление, что и они, встаёт с ними на одном поле брани, стремится идти одной с ними дорогой… ага, это и впрямь могло польстить их самолюбию. Для тех, у кого происхождение сомнительно, это, наверное, давало ощущение, будто их признал именитый дворянский род, — пусть и в лице беглянки.
К тому же, умело используя это сочувствие, можно и легко создать себе врагов. Что-то вроде: «Дом Корденц хоть и именитый, а всё понимает как надо! Они наши соратники! А Дом Шпиазейк — это что такое?! Слепые к веяниям времени, замшелые именитцы! Вот они-то нам враги!!»
Может, такое настроение сложилось бы само собой, естественным ходом вещей, но, как говорит отец, вполне вероятно, что бабушка его ещё и подогревала.
— Когда мы отложились от империи и объявили войну Шпиазейк, партийная знать встала на сторону Корденц. То, что в этом была выгода для их дворянских домов, — несомненно, но двигало ими одно чувство. Так на что же они уповали, — понимаешь?
Если Дом Корденц разгромит Дом Шпиазейк, вновь забрезжит мечта о покорении материка. А снова вернув после войны Дом Корденц в лоно империи, можно будет и на восток двинуться. Вот примерно так. …Хм?
— Понимаю. Понимаю, но… э-э, вот если бы мы вдруг истребили род Шпиазейк в Оселории, дело, кажется, обернулось бы изрядной морокой… и, кажется, повернуло бы в совершенно нежеланную для нас сторону…
Если рассуждать совсем просто, вышло бы что-то вроде: «Поздравляем с разгромом Шпиазейк! А теперь давайте вместе уговорим третьего императора и двинемся на покорение материка, чтобы покончить со смутными временами! Дом Корденц и мы, партийная знать, — друзья навек!»
— Верно. Думаю, так бы всё и обернулось.
— Да ладно… быть такого не может…
Я невольно схватился рукой за голову. Теперь-то мне ясно, почему отец сказал «повернуло бы в крайне нежелательную сторону». С какой стати нам, к горю нашему, продолжать войну, невыгодную для Корденц.
— Разумеется, тут был бы и расчёт как у дворянского дома. Но в основе всего — отсвет мечты, что виделась им в прошлом. В тот день, как эти люди услыхали бы про гибель Шпиазейк, они, чего доброго, во весь голос затрубили бы о возобновлении дела покорения материка…
Сложись такое общественное мнение — хуже некуда. Какие бы оправдания ни приводил Дом Корденц, что совсем недавно был имперским дворянством, дворяне Королевства Левиос ему не поверят. Клеймо «друзья навек с партийной знатью» неизбежно. Напряжение между королевством и империей возросло бы как никогда прежде.
— Но на деле-то мы выбрали прекращение войны, так что так не выйдет. Только вот…
— Да, то, что это трудноразрешимая проблема, ничуть не меняется.
То, что Дом Корденц и Дом Шпиазейк заключают мир, партийной знати ничуть не по нраву. Ведь пока эти два дома незыблемы, империя не сможет продвинуться ни на восток материка, ни на юг. К тому же облик Дома Корденц, выбравшего прекращение войны, вызывает в памяти былую капитуляцию Королевства Войстра. Вероятность того, что вражда, до сих пор обращённая на Дом Шпиазейк, теперь повернётся на нас, отнюдь не мала.
Естественно, что дворяне запада и юга империи насторожатся из-за роста Дома Корденц. Я и раньше думал, что их нужно будет умиротворять, показав какую-то выгоду в дипломатии, но, когда сюда примешиваются доводы чувства, дело становится хлопотным. Возможно, это проблема, что одной лишь простой логикой не решить.
Ну да ладно, в любом случае Дом Корденц о покорении материка и не помышлял, так что можно сказать, что настороженность партийной знати была лишь вопросом времени.
…И всё-таки, когда слышишь, что «эпоха, где довольно было думать лишь о собственных владениях да соседских интересах, сменяется эпохой, где интересы согласуют через дворянскую дипломатию крупных единиц — больших сил и группировок», ощущаешь начало передовой эпохи, — а в итоге всё равно оказываешься во власти пустячных личных мечтаний да своекорыстных доводов чувства, — не жалкое ли это зрелище? Как это назвать — что рост человека не поспевает за развитием эпохи? — какая-то, право, кособокая эпоха.
— …Дворяне, что в прошлом были преданы великому замыслу Императора Джинкаена, ныне почти все состарились, так что, выходит, лучший ход — выжидание?
К счастью, путь к гибели Шпиазейк ещё существует, так что, ловко напустив туману — мол, «мы их вот-вот раздавим, погодите ещё немного», — можно, глядишь, выиграть лет тридцать до срока уступки земель третьего разряда. За такой срок самое махровое поколение партийной знати всё как есть аккуратно обратится в пепел.
— К сожалению, в домах партийной знати и их дети, и внуки держатся сходных взглядов.
— Да ну…
Мне, кто со стороны Корденц до сих пор их использовал, не пристало бы такое говорить, но до чего же хлопотная группировка.
— Партийная знать именно потому, что были смутные времена и поля брани, и смогла утвердиться как имперское дворянство. Если рассказывать потомкам о своём собственном опыте успеха, они неизбежно станут такими.
И то верно. Для стариков из партийной знати смутные времена были ещё и поприщем, где они возвысились.
К тому же среди главных предков, что по своей воле примыкали к партии Джинкаен, наверняка было немало детей дворян, что не стояли в очереди на наследование дома и не знали, куда деть силу, родни по боковой линии и людей из теневых домов, недовольных тем, что им остаётся лишь ждать, когда их попусту перемелет война, детей благословения, которым больше некуда было податься. В известном смысле это всё главные предки, что близки к попранию всех приличий. Взгляды у них, наверное, отчасти и не такие, как у дворян, чьё положение обязывало отчаянно оберегать свой дом.
— И ещё — это касается не только партийной знати, но нынешняя молодёжь империи склонна грезить о былых сказаниях о героях и беспечно наслаждаться изысканной дворянской культурой.
— …Прискорбно.
А в этой самой изысканной дворянской культуре кое-где используется нюнерийский шёлк. Жрецы и дворяне издавна питали пристрастие к шёлковым тканям, так что, когда речь о дворянской культуре, добротные одежды из шёлка — непременная её принадлежность.
— Даже в доме, где есть столь здравомыслящий человек, как граф Нонгайт, следующее поколение — вот такое. Вот незадача.
— И правда, Канан, похоже, питает какие-то странные грёзы о поле брани.
— Раз уж и дома коридорной знати так распустились, за будущую дипломатию боязно. В отличие от запада и юга, старики на севере в целом сильно настроены против войны. Это нужно использовать, чтобы сдерживать движения империи, но…
Теперь, когда Дом Шпиазейк разом пал, север империи, в зависимости от того, как Корденц взмахнёт знаменем, вполне может внезапно оказаться самой передовой линией войны. С домами коридорной знати, что владеют этими землями, наверняка есть области, где мы сможем сотрудничать ради избежания войны.
До сих пор мы объединялись в основном с партийной знатью, но отныне, говорит отец, нужно будет постепенно углублять отношения с коридорной знатью.
— А нельзя ли как-то умерить воинственный настрой партийной знати?
— Невозможно. От чувства, что тлело долгие годы со времён выдачи княжны Аслизы замуж, теперь уж примирения не жди.
— К тому же, — добавил отец.
— Партийная знать тоже не дураки. Их жажда покорения материка — из своевольной мечты, но в ней немало и расчёта как у имперского дворянства. Чтобы не дать Корденц стать единственным гегемоном, вернее всего — принудить нас к походу на восток. Корденц почти наверняка навлечёт на себя вражду Королевства Левиос. И вероятность того, что дело дойдёт до войны, тоже высока.
Партийной знати тоже не стерпеть, чтобы их без конца использовали, а выгоду получал один лишь Корденц. И насторожиться они наверняка должны.
— Даже если поход на восток провалится, для них это не беда. Ведь наибольший урон понесёт не партийная знать, а Корденц, которого поставят на передовую. После войны останутся ослабленные земли Шпиазейк и земли Корденц — для запада и юга империи это не дурной расклад. А если поход на восток удастся — тем лучше, полное торжество. Положение имперского дворянства возрастёт, да вдобавок сбудется мечта их юных дней, попранная выдачей княжны Аслизы.
— Ух… и вправду хлопотный народ. И вообще, зачем было брать в жёны какую-то княжну Дома Шпиазейк? Корень этой проблемы ведь как раз в этом.
От такой несусветной мороки я невольно выпалил это вслух. Обычно щекотливых тем, связанных с империей, поднимать не хочется, но тут я невольно, сгоряча, спросил. Впрочем, и это в итоге вышло к добру.
Отец какое-то время мялся, словно ему трудно ответить, но вскоре тихо заговорил.
— …У второго императора, Императора Аргиниса, было две жены.
— Одна из них — княжна Аслиза из Дома Шпиазейк, верно?
В свете именно эта известна как жена Императора Аргиниса.
Другая жена не так знаменита, и я не знаю ни её имени, ни толком её происхождения. Разве что краем уха слышал что-то вроде того, что она — уцелевшая из некоего захудалого дворянского дома, некогда существовавшего в области Альпео.
— Вторая — княжна Феа из Дома Лукальсеа.
Мои слова дополнил дед.
Имя Феа я слышал впервые, но родовое имя мне было знакомо.
— …Западный страж Лукальсеа?
— Хо, ты знал?
— Подробно не знаю, но родовое имя — да.
Отец велел мне рассказать всё, что знаю, и я, вращая мозги на полную, стал выкапывать из памяти.
— Это дворянский дом, основанный, чтобы надзирать за крупнейшим полем области Альпео — Полем Альпео, верно?
Поле Альпео — пожалуй, самое знаменитое поле на всём Эллуо. В дурном смысле.
— Началось всё с рождения великого магического зверя первого разряда угрозы — магического зверя Меаслеса.
До того первый разряд угрозы считался угрозой лишь теоретической. Реальной угрозой для жрецов и дворян был зрелый магический зверь, соответствующий второму разряду, а появления первого разряда никто и не ждал.
Имя этого поля, породившего невиданное великое бедствие, было суждено глубоко врезаться в историю Эллуо.
— Его подавляющей мощью тогдашний Священный град был потрясён.
Магический зверь Меаслес, взрывообразно родившийся в области Альпео на западе материка, без разбора истреблял жрецов и дворян окрестных земель, а затем двинулся в сторону области Бельмана. Наверное, это был зверь с нравом, одержимым убийством главных предков. Тогдашний Священный град Магуаозе был несравненным, первейшим городом материка, и в нём обитало множество главных предков.
Священный Собор Зеса выказал нежелание встречать эту громадную угрозу в самом Священном граде. Быть может, рассудил, что, учитывая, как отголоски битвы разорят землю, выгоднее дать бой карательного похода вдали. Так или иначе, было решено выступить в карательный поход Священной армии на Меаслеса.
Но результат оказался плачевным.
Походов было совершено всего три, и все три раза — сокрушительное поражение. Сильнейшую по тем временам армию материка разметали с невероятной лёгкостью. Потрясение, должно быть, было немалым.
Впрочем, Священная армия хоть и потерпела поражение, но походы не были совсем уж напрасны. Магический зверь Меаслес после череды битв истощил свою колдовскую силу и испустил дух, не дойдя до области Бельмана. Цена, что заплатил Священный Собор Зеса, была непомерно велика, но первоначальная цель — защитить Священный град — была всё же кое-как достигнута.
— …Пройдя через великое бедствие — Бедствие Меаслеса, — на западе материка было основано несколько дворянских домов, ведущих начало от жрецов.
Если рассуждать по логике, в ближайшие сотни, а то и тысячи лет угрозы одного уровня с магическим зверем Меаслесом не родится. Ведь говорят, что чем выше разряд угрозы магического зверя, тем больше времени требует его рост.
Однако человек не способен судить о вещах одной лишь логикой. Опасаться «а что, если в будущем к Священному граду вновь подступит угроза вроде магического зверя Меаслеса» — дело естественное.
С точки зрения Священного Собора Зеса дворянским домам, не имеющим за собой жреческого истока, никак нельзя было доверять. Отчасти, думаю, в них видели грубых, невежественных главных предков с низким уровнем культуры. Когда на Поле Альпео вновь родится великий магический зверь, станут ли они и вправду служить оплотом, что защитит Священный град? Вывод, к которому пришёл Священный Собор Зеса, был — нет.
Так началось дело по переустройству земель на западе материка с центром в области Альпео. Земли дворянских домов, которых постигла родовая гибель от Меаслеса, и земли дворянских домов, что в страхе перед Меаслесом бежали от врага, были конфискованы и перешли под управление Священного Собора Зеса. Прочие же дворянские дома, что мешали переустройству, под надуманным предлогом либо усмиряли карательными походами, либо принудительно переселяли в иные области.
И в конце концов на земли, что опустели, оставшись без дворян, вошли дети высокопоставленных жрецов. То, что появился прецедент, как дети жрецов преображаются в дворян на западе материка, продолжилось и в позднейшие эпохи, и за долгие годы дворянских домов жреческого происхождения на западе материка стало больше.
Вот так после великого бедствия с центром в области Альпео было основано несколько дворянских домов из бывших жрецов.
— И знаменосцем их стал Дом Лукальсеа. Его создали, чтобы держать в единстве множество дворянских домов, вновь возникших в области Альпео. Основатель, жрец Лукальсеа, происходил из святородного дома, был человеком родовитой, безупречной крови и, говорят, пользовался большим доверием Священного града. Чтобы надзирать за Полем Альпео, была учреждена должность Западного стража, и её пожаловала ему тогдашняя Верховная жрица.
К слову, Восточного, Северного и Южного стражей не существует. Это эпизод, что хорошо показывает, сколь глубокой травмой стало Бедствие Меаслеса для Священного Собора Зеса.
Дом Лукальсеа был дворянским домом, с которым обходились особо. Даже за всю эпоху жрецов его можно назвать весьма редкостным явлением.
— Ты и вправду прилежно учишься.
— Знаю я лишь примерно столько. Про становление Дома Лукальсеа знаю, но что с ним сталось потом — совершенно не ведаю.
Я смог узнать об этом лишь заодно, потому что оно связано с важнейшим событием в истории Эллуо — появлением магического зверя Меаслеса. А истории других домов, сколько ни рыться в кладовых Дома Корденц, обычно и не сыщешь.
— Святородный дом, ставший истоком Дома Лукальсеа, с некоторых пор пришёл в упадок. Слышал я, что под этот удар у них отобрали и многие прежде дарованные привилегии. Они лишились должности Западного стража, и большую часть земель у них отняли. После этого они, говорят, кое-как продолжали кровь как малый дворянский дом. Немудрено, что ты об этом не знаешь.
Неожиданно продолжение этой истории знал дед.
В эпоху жрецов для дворянского дома важнее военной силы была сила политическая, и борьба за власть в Священном граде оказывала большое влияние на провинции. Даже если ты царишь как властелин области Альпео, всё это держится на авторитете жрецов, так что, стоит господину, на которого ты уповаешь, захиреть, — и уже ничего не поделаешь. Дом Лукальсеа тоже, как и все, был одним из дворянских домов, которых мотала центральная борьба за власть.
— А вы, дедушка, хорошо осведомлены.
— Оттого что слышал от неё самой. К тому времени, как мы покорили Альпео, Дом Лукальсеа владел лишь одним небольшим городом. Не будь покровительства Дома Фриаэлес, он погиб бы в смутные времена.
Похоже, дед был знаком с княжной Феа. Что, впрочем, вполне закономерно.
— И вот столь захиревшую княжну Феа из Дома Лукальсеа Император Аргинис взял в жёны.
«Как думаешь, почему?» — мне почудилось, будто отец меня об этом спрашивает.
Я немного поразмыслил и раскрыл рот.
— …Учитывая, что нынешняя имперская столица находится в области Альпео, — из политических соображений? Например, приняв кровь былого властелина области Альпео, они рассчитывали сдержать недобитков Дома Фриаэлес и упрочить правление империи.
У крови Лукальсеа есть история. Задуматься о том, чтобы использовать этот авторитет, — вполне естественная мысль.
— Нет, у крови Лукальсеа такой силы нет.
Но эта мысль была порождением землянина.
На Эллуо превыше прошлого — «когда-то был велик» или «родился в хорошем доме» — ставят нынешнюю мощь, что важнее всего прочего.
Конечно, поскольку существует понятие «знатность», совсем уж это не сбрасывают со счетов. Если первое значение — нынешняя мощь, а второе значение — история и кровь дома, то, перемножив эти два значения, получаешь, кажется, что-то похожее на уровень знатности. И вся соль в том, что это умножение, а не сложение.
Проще говоря, у имени Лукальсеа авторитета всё равно что нет. Раз первое значение близко к нулю, то, сколь бы долгой ни была история, итоговый уровень знатности выйдет низким.
Это уравнение я вроде бы понимаю, но что от слов «дворянский дом с традицией» веет достоинством, — это, наверное, оттого, что в самой основе я землянин.
Однако по меркам Эллуо смысл брать в жёны княжну Феа совершенно непонятен.
— Тогда, может, княжна Феа была красавицей?
Судя по выражению лица отца, мой ответ, похоже, был неверен.
В том ли смысле, что она была дурнушкой, или в том, что внешность тут ни при чём, — которое из двух, я понять не мог.
— …История Дома Лукальсеа весьма древняя.
— Верно. Раз он основан после Бедствия Меаслеса, это, должно быть, очень давние времена.
Когда именно был основан Дом Лукальсеа, я с ходу не вспомню, но, если рассуждать попросту, это, думаю, было лет шестьсот-семьсот назад. Наверное.
Дворянского дома со столь долгой историей больше, пожалуй, и не сыскать. Из ныне существующих домов, что древнее Лукальсеа, приходит на ум разве что уровень святородного Катреарка — родного дома Верховной жрицы Роны — да жреческих домов Священного града.
— И Дом Шпиазейк, пусть и не сравнится с Домом Лукальсеа, тоже дворянский дом с историей.
История Дома Шпиазейк — лет триста пятьдесят где-то. Просто предмет сравнения чересчур необычен, а сама по себе она вполне длинна.
Захиревший Дом Лукальсеа и Дом Шпиазейк на вершине расцвета — полная противоположность, но в том, что в их крови запечатлена долгая история, они схожи. …Ага, вот оно что.
— Император Аргинис, стало быть, питал сильную приверженность к кровному роду… женщин?
— …Да.
Второй император был помешан на родословной.
— У него, похоже, был нрав — сильно влечься к крови, что тянется издревле.
По словам деда, Император Аргинис, встретив княжну Феа, поначалу особого восторга не выказал, но, стоило ему услышать родословную Дома Лукальсеа, как он распалился и восстал во всю мощь. К слову, к княжне Аслизе он воспылал ещё сильнее и восстал во всю мощь ещё до того, как увидел её лицо.
— На Лукальсеа или Шпиазейк — на кого встаёт крепче?
Реплика, признаться, была несусветная, но, похоже, отец счёл так же. Он усмехнулся вполовину.
— Если рядом стоят два рода с историей, то, наверное, он распалялся, сочтя процветающий более породистым, чем захиревший. К тому же Дом Лукальсеа, слышал я, охотно то принимал, то отдавал приёмышей. Может, иначе им было и не сохранить дом, но нельзя отрицать, что держалось у них, считай, одно родовое имя. Если рассудить так, то, может, он ощутил, что у Шпиазейк кровь гуще… ну, а тонкости этого дела не выяснишь, не спросив у чресел самого императора.
Важен результат.
У Императора Аргиниса на княжну Феа встал крепко, а на княжну Аслизу — совсем уж что ни на есть железно. Похоть главного предка и его зачатие детей ценятся превыше всего, так что выдачу их замуж можно счесть исходом неизбежным. На Эллуо, оказывается, одной эрекцией меняется история.
— …Даже не будь той истории с выдачей замуж, покорение материка так и осталось бы несбыточной мечтой. …И Кассия не пожелала бы этого.
— Цель матушки была лишь в объединении пяти уделов.
И вправду, бабушка после объединения пяти уделов приложила силы к внутренним преобразованиям. Даже если снова объединить внутренние земли, но они опять расколются, в этом не будет смысла. Коренной пересмотр устройства Дома Корденц можно было назвать неотложным делом. Помышлять о том, чтобы, стремясь покончить со смутными временами, выходить на восток материка, она наверняка не помышляла ни на йоту.
Если так рассудить, то, поскольку удалось остановить дело покорения материка, свалив ответственность на Дом Шпиазейк, для Дома Корденц, желавшего сосредоточиться на преобразованиях в своих владениях, это выходит не таким уж дурным исходом. К тому же Император Аргинис, хоть и взял в жёны княжну Аслизу, в основе своей, следуя примеру своего отца, Императора Джинкаена, продолжил политику ослабления Шпиазейк. Пожалуй, это можно назвать даже наилучшим завершением.
— …И как же нынешний император, приходящийся сыном той самой княжне Аслизе, поведёт себя в связи с нынешними событиями?
— Смотря по тому, как поведёт себя партийная знать.
По словам отца, что до нынешнего императора, Императора Ферольта, если сдержать движения его окружения, проблем не будет. Поэтому насущная забота — реакция и поведение партийной знати. Именно они с наибольшей вероятностью станут внутри империи действовать активнее всех.
Судя по всему, что было до сих пор, и по доходящим слухам, Император Ферольт нерешителен — или, вернее, в нём не чувствуется воли самому что-либо предпринимать. Отчего дед его недолюбливает, я, кажется, отчасти могу понять. Ну, если он вдруг воспрянет духом и заявит «убью Корденц», это тоже некстати.
— Так или иначе, дальнейшая дипломатия важна. В поиски племени Фиксён нужно вкладывать сил больше прежнего.
Это родное племя Евы и Лаве, и они владеют очищающей магией. Их продали работорговцам, и где они теперь, неизвестно.
— При нынешнем положении, даже если другие дома попросят поделиться магией, действовать трудно. Досадно, если это сочтут за жадность.
Когда единственные владеющие ею — Ева и Лаве, передать очищающую магию другим домам невозможно. «Не хотим» и «не можем» — совершенно разные вещи.
Чтобы использовать её как дипломатический козырь, людям Дома Корденц всё же необходимо освоить очищающую магию. А для освоения чем больше владеющих ею, тем лучше.
— Слух об очищающей магии уже разошёлся?
— Пока что не так уж сильно.
— Правда? Неожиданно.
— Даже будь это правдой, очищающая магия — вещь сомнительная. Так сразу в неё не поверят.
Слово «очищающая магия» кружит в слухах, но, похоже, впало в такую западню, что оно чересчур подозрительно и оттого, наоборот, в него не верят. Дошло, говорят, до того, что считают, будто Дом Корденц ради сокрытия подробностей операции «Челюсть» пустил столь притянутую за уши и несусветную небылицу, как очищающая магия.
— …Но и утаить это до конца невозможно. Уже в недалёком будущем правда неизбежно откроется.
В нынешней заражённой зоне Алкноа пролегла очищающая просека, будто гигантской кистью провели одну черту. Кто разбирается, тому и так всё ясно.
— Кто на сей момент уже уверился в этом — так это разве что Виконт Галлиан. Меня поразило, до чего быстро до него всё доходит.
У Виконта Галлиана множество глаз и ушей не только в кругах простолюдинов, но и в городе Намбонан. Узнать в общих чертах об операции «Челюсть» ему было, наверное, не так уж трудно.
— Кто владеет очищающей магией, он, похоже, уже почти догадался. Не с того ли он вдруг ни с того ни с сего представил мне своего доверенного купца.
С тех пор как узнали об очищающей магии Евы, в Доме Корденц вкладывают силы в поиски племени Фиксён, оно же племя Слейд. Конкретно — расспрашивают работорговцев по разным краям, и это движение, наверное, и зацепило купеческую сеть Виконта Галлиана.
Если бы я лично скупал сородичей Евы и Лаве — одно дело, но то, что покупкой занимается сам Дом Корденц, — история несколько странная. И когда как раз в такое время развернулась военная операция с применением очищающей магии, немудрено, что кое-кто смекнул, что к чему.
Виконт Галлиан, похоже, выказал готовность содействовать поискам племени Фиксён. Отец, судя по всему, рассудил, что оставшихся из племени Фиксён нужно собрать как можно скорее, и принял предложение. Розыски, где на полную задействована сеть доверенных купцов Виконта Галлиана — иначе говоря, купцов Галлиана, — по словам отца, уже начались.
— Кстати, после сегодняшней церемонии подписания от Виконта Галлиана поступило одно предложение…
Я разъяснил и растолковал отцу и деду про запрет на вывоз продовольствия и экономические санкции.
Отец понял довольно быстро и принялся размышлять, как это использовать как одну из дипломатических уловок. Дед же, напротив, был с напряжённым лицом.
— Дедушка, что-то не так?
— …Да нет, ничего. Государь Галлиана изначально ведь дитя благословения. Вот это меня и беспокоит.
Что именно его беспокоит, я не понял, но отец, похоже, уловил смысл.
— То, что у тебя, Уилк, с Виконтом Галлианом добрые отношения, известно.
После взятия Намбонана он мне помог, да и Виконт Галлиан, желая подчеркнуть связь с Домом Корденц, помимо этого всячески себя выказывает. То, что мы с Виконтом Галлианом близки, — факт довольно известный.
— Само по себе это ничего. Но на сей раз ты, Уилк, использовал на войне пару главных предков. Среди партийной знати, наверное, найдутся те, у кого возникнут кое-какие мысли.
Корденц Уилк, ловко управившись с двумя детьми благословения — Озом и Ардом, — ухватил большую победу. Иные старые дворяне, быть может, наложат на это образ Императора Джинкаена былых дней. То, что я близок с Галлианом Милордом — дитём благословения, преобразившимся в дворянина, — с их точки зрения тоже, наверное, выглядит как плюс.
Это опасение самого деда, никого иного. Отмахнуться от него смехом, мол, надумываешь, я не мог.
— …Отец.
— …Не делай такого жалкого лица. Уж это как-нибудь да можно замять.
Надёжный папа.
— Я теперь, как и намечено, отправляюсь в Оселорию и там включу двух главных предков в своё подчинение. Выдав их не за прямых подчинённых Уилка, а за главных предков-воинов из состава Армии Корденц, можно будет отчасти рассеять пересуды.
После церемонии подписания отец собирался в Оселорию, а я — в Нюнери. Тем, что глава Дома Корденц войдёт в Оселорию — оплот Дома Шпиазейк, — намереваются раструбить о победе и стремительно продвинуть уступку земель второго разряда.
К слову, Оз и Ард на нынешней церемонии подписания не присутствовали, а ждали в Оселории. Это для острастки Дома Шпиазейк.
— А как ты сам, Уилк, хотел бы поступить с этими близнецами?
Те близнецы поработали куда лучше, чем я думал. Может, это лишь оттого, что приставленные к ним военачальники были толковыми, но то, что они здорово пригодились Корденц, — несомненно.
— Я хотел бы, чтобы им была дарована награда, соразмерная их ратным заслугам.
— Да, того, что они, пусть и на время, сдержали армию Шпиазейк, не сбросить со счетов. К тому же держать при себе главных предков-воинов, способных выйти на поле брани, тоже имеет свою выгоду. Хотя опасность, разумеется, ещё больше. …Стоит, выбрав время, подыскать подходящую землю и подумать о том, чтобы возвести их в новый дворянский дом.
Прирождённым дворянам, похоже, неуютно оттого, что по их владениям разгуливают дети благословения. Они ведь всё равно что ходячее ядерное оружие, так что отчасти это и понятно.
Пока что отец, судя по всему, думает наделить их ненужной землёй и сделать самостоятельными.
— Что ж, о дальнейшем обхождении с ними решу, поглядев на нрав близнецов в Оселории.
— Уж будьте добры. Эти двое, похоже, привязаны к Риарайту из Дома Гаторена, так что, если можно, позвольте ему присутствовать на встрече.
Особенно мужчина, Ард, вроде бы неплохо сдружился с Риарайтом. Наверное, сказалось то, что они бились на одном рубеже. За время пребывания в Оселории я не раз видел, как Ард и Риарайт, Мергин и прочие намбонанские воины держатся вместе.
Для рыцаря Гаторена, что стоял в углу комнаты, это разговор о его сыне. Я похвалил заслуги Риарайта, но он, не выказывая радости, лишь тихо отвечал.
— То, что молодой господин удостоил похвалы, — честь для меня, но этот мой сын ещё зелен. Насколько он сумеет обуздать господина Арда и господина Оза — остаётся тревога.
Пусть и лишь единожды, но перед ним двое детей благословения, имеющих боевой опыт. Для рыцаря Гаторена это не иначе как угроза; за его спокойными словами я ощутил чрезвычайно сильную настороженность.
— Есть и донесение, что из земель Шпиазейк выскользнул небольшой отряд из главных предков и вошёл во владения Юдион. Что Дом Шпиазейк замышляет в глубине души, неясно. И вы, господин, ни в коем случае не теряйте бдительности…
В разгар операции «Челюсть»… точнее, сразу после того, как дед отступил с передовой, во внешние земли владений Корденц, оказывается, проникло войско главных предков Шпиазейк. По словам отца, это тайный особый отряд, что держит Дом Шпиазейк, — прозванный «Острый серп».
Цель отряда «Острый серп», как полагают, — убийство Корденц Уилка, который, вероятно, отправится на выручку к Замку Райшриф. Наверное, они рассчитывали срезать меня в тот миг, когда я стремительно примчусь на помощь, как в оборонительном бою за Намбонан в начале года. Так просто дать себя убить я не собираюсь, но, когда услышал об этом, мне слегка похолодело.
— Отряд «Острый серп» соединился с Этоарис во владениях Юдион?
— Скорее всего.
Когда мы осаждали Оселорию, сторона Шпиазейк, отбивая «бум-бум, бум-бум», что-то сообщала, — и, может быть, в этом заключался и приказ передать «Острый серп» под начало Этоарис.
— Отец… прошу вас, вправду берегите себя? В нынешней запутанной обстановке у меня нет уверенности, что я взвалю на себя Корденц, слышите?
Это моя искренняя, без лжи и притворства, мысль. Я всё это время старался с целью стать главой дома, но именно сейчас становиться им не хочу.
Того и гляди, начну думать: уж лучше поддаться зову партийной знати и пуститься в покорение материка — там хоть свои и чужие проще, и условия победы понятнее. Обстановка на материке причудлива и загадочна.
— Ха-ха-ха, не тревожься. Умирать я пока вовсе не собираюсь. Не могу же я обратиться в пепел, оставив Уилка и Фанни… к тому же скоро родится и новое дитя.
От столь похожей на флаг близкой смерти реплики я поразился и не мог вымолвить ни слова.
— Удивился?
— Э… а, да.
Не в том смысле, но содержание и вправду поразительное.
Поскольку дитя главного предка — высшая тайна дворянского дома, в письмах мне ничего не сообщали.
— …Матушка ждёт дитя?
Отец ухмыльнулся и слегка кивнул. Хоть отец и занят, но своё дело, оказывается, делает. Завидно.
Что до меня, то теперь, когда моё положение как наследника упрочилось, сколько бы братьев и сестёр ни родилось, никаких проблем. Если можно, хотелось бы миленькую сестрёнку вроде Фанни.
— О дитяти подробнее лучше расспроси у Мерли. Во время операции «Челюсть» она, тревожась о тебе, извелась душой. Покажись ей бодрым да живым, успокой её.
Вот оно что, — то, что мне назначено ехать в Нюнери, наверное, отчасти связано и с этим. Ведь ради внешней огласки победы в Оселорию могли бы войти и мы с отцом вдвоём.
А всё же матушка рожает. Когда родилась Фанни, я притворился, будто впал в детство, и вовсю сосал грудь. Смутно припоминаю, как из-за того, что я слишком уж усердно сосал материнское молоко, Оди отселила меня в отдельную комнату. На сей раз, ясное дело, такого не проделать. Проделай я это теперь — тут уж не отселением дело обернётся.
— Дедушка, а вам и вправду можно не возвращаться в Нюнери? Вы ведь, должно быть, устали.
— Люкес входит в Оселорию. Не могу же и я возвращаться.
Дед собирался теперь войти в Замок Райшриф.
Удержав Нюнери, Райшриф и Оселорию, намереваются сдержать движения других домов и предотвратить мятеж Дома Шпиазейк.
Если думать о безопасности отца, хотелось бы, чтобы дед как следует потрудился, но тревоги не унять.
— …Вы вправду в порядке?
— Всего лишь украшу Райшриф своим именем. Через силу поступать я не собираюсь.
«Не могу поступать через силу» — вот более точное выражение, но этого я не говорю.
Пока проявилась только магическая недостаточность, продолжать быть в строю ещё вполне возможно, но вот с магическим осадком уже ничего не поделаешь. В оборонительном бою за Райшриф дед, похоже, накопил в теле немалый урон.
Заставлять деда сражаться он больше не намерен, — отец твёрдо заявил мне об этом в письме. И сам дед наверняка это чувствует.
Впрочем, поскольку одного лишь имени вполне довольно, чтобы служить грузом, спокойного затворничества в Нюнери не выйдет. Совестно, будто гоняешь больного человека.
— Эту Корденц, что оставила Кассия, что правил Люкес и что унаследует Уилк, — я намерен оберегать до того самого дня, когда угаснет моя жизнь.
Это были слова не столько прежнего главы Дома Корденц, сколько слова мужа Корденц Кассии. Для деда оберегать Корденц — это, наверное, всё равно что оберегать то, чем дорожила бабушка.
— Корденц, что оставила бабушка…
Бабушка сражалась со зрелым магическим зверем, появившимся в Эвериру, и после этого погибла. Это очень тяжёлое воспоминание не только для отца и деда, но и для всего Дома Корденц, так что до сих пор я почти не расспрашивал об этом подробно. Не мог расспросить.
Поэтому я знаю лишь общие черты да имя магического зверя.
Внезапно мне на ум пришли предсмертные слова Шпиазейк Макниса. Слова, что я услышал, когда пронзил его сердце копьём.
Если я желаю стать главой дворянского дома, я обязан узнать.
— …Отец, дедушка.
Взгляды обоих обратились ко мне.
— Я хочу спросить кое о чём насчёт магического зверя Ностетта.
Я почувствовал, как ночь становится всё глубже.