Я — Флоренция. Первая жена ауба Эренфеста. Прошло примерно десять лет с тех пор, как я вышла замуж. В первое время было всякое, но теперь я обзавелась милыми детьми и живу мирной жизнью.
«Шарлотта, Мельхиор, я сейчас отправлюсь на дела. Слушайтесь няни и ведите себя хорошо.»
«Да, мама.»
«Счастливого пути.»
Обратившись к детям и обняв каждого, я встала и, сдерживая нежную тоску, вышла из комнаты. Каждый раз, глядя на улыбки моих малышей, я ощущаю горькое сожаление из-за того, что не смогла дать того же самого Вилфриду.
...И правда, та свекровь...
Когда прошло два сезона с момента рождения и настало время кормить грудью, Вилфрида отобрали и стали воспитывать у свекрови. Поистине, я так и не смогла обнимать его больше, чем после ужина, и вот наступил обряд крещения.
«Но всё же, хотя бы вернули право на воспитание — это уже хорошо...»
Всё это — благодаря Роземайн.
С самого начала моего замужества она отстранила свекровь, которая во всём строго относилась ко мне, говоря: «Сильвестер должен был выбрать жену из Аренсбаха», — а затем, создавая одно за другим увлечения, захватывающие умы людей, она мастерски перекроила расстановку сил среди дворянок после падения свекрови. А главное — она спасла Вилфрида, у которого не было абсолютно никакого образования и которому грозило даже лишение наследства.
Святая для Эренфеста, или, вернее, моя личная спасительница.
Когда я услышала, что Сильвестер, сам неспособный даже нормально воспитать собственных детей, решил взять дочь Карлштедта в приёмные дочери, я не поверила своим ушам. Но стоило познакомиться с Роземайн, как её особенность сразу стала очевидной.
Красивая внешность, могучая магическая сила, пугающе быстрый ум, а также способность порождать идеи для новых модных тенденций и мгновенно воплощать их в жизнь, любовь к окружающим. И при этом — хрупкость, от которой, стоило отвести взгляд, кажется, она вот-вот умрёт.
Я считаю, что решение Сильвестера — необычайно для него мудрое — состояло в том, чтобы закрепить Роземайн за областью и беречь её.
Сегодня нам предстоит выпить чаю с Георгиной, которая прибыла из Аренсбаха и останавливается у нас. Сильвестер настоятельно попросил меня обязательно присутствовать.
Однако особого желания у меня нет.
«...Она похожа на мою свекровь, и так у меня уже к ней неприятное чувство. К тому же меня не покидает беспокойство из-за улыбки, которую Георгина направляла Вилфриду на приветственном банкете.»
«...Вероятно, Флоренция, ты права. Я тоже считаю, что Вилфриду лучше больше не встречаться с ней. Прощания при отъезде будет достаточно. ...Конечно, Роземайн тоже.»
В сравнении с тем, как Сильвестер обычно мягко относится к родне и потворствовал тому Верховному жрецу и свекрови, творившим что им заблагорассудится, его настороженность вызывает беспокойство.
«Сильвестер, почему вы так опасаетесь Георгину?»
«Потому что не хочу, чтобы мой сын пережил то же самое.»
По словам Сильвестера, когда он томился от жёсткого контроля в роли наследника, значительно старшая Георгина, которой он «отнял» позицию наследника, жестоко издевалась над ним.
«Теперь я в какой-то мере понимаю чувства сестры, чью жизнь до того полностью обесценивали. Но травля началась сразу после того, как я прошёл обряд крещения и переехал в северное крыло, где жили дети, и продолжалась вплоть до того, как сестра была выдана замуж в Аренсбах.»
Сильвестер говорит это, стараясь сохранять спокойствие, но все эти преследования оставили глубокий шрам в его душе — и он, похоже, ещё не полностью переварил воспоминания детства.
...И правда, этот человек.
Вырос под перекошенной любовью свекрови и стал большим ребёнком, не получившим в нужный момент спасительной помощи.
«Отнесите это.»
Сильвестер приказал слугам доставить в комнату для чаепития деревянный ящик и поднялся. Я тоже встала вместе с ним.
«Придётся ещё обсудить дядю и мать... Тяжёлый разговор предстоит.»
«Раз я знаю лишь одну сторону дела, то, вмешавшись в семейные проблемы, только усугублю путаницу. Это ваша работа. А я буду присутствовать, так что держитесь.»
Я поцеловала Сильвестера в щёку, чтобы приободрить его, и, прижавшись к нему, направилась в комнату для чаепития.
Мы с Сильвестером сели рядом, напротив — Георгина, и чаепитие началось.
В соответствии с распоряжением Сильвестера — не блистать перед Эренфестом — сегодняшнее угощение было самым обычным, как издавна. Я продемонстрировала, как едят, отведав по кусочку. Последнее время мы постоянно переключались на рецепты Роземайн, так что это вызвало чувство ностальгии.
«Сильвестер, я приехала навестить могилу дядюшки. Скажите, когда вы наконец устроите мне экскурсию?»
Георгина, потягивая чай, хмурила брови и смотрела на Сильвестера.
Сильвестер на мгновение бросил на меня взгляд, словно прося о помощи, потом сжал кулак и повернулся к Георгине.
«Дядя был казнён как особо тяжкий преступник. Баронский дом, являющийся его родным домом, также отказался от него, заявив, что он не имеет отношения к человеку, ушедшему в храм десятилетия назад. Могилы у него нет.»
«Казнён, вы сказали...?»
Георгина узнала о его смерти из письма из храма, но подробностей, по-видимому, не знала. Поскольку во время совещания лордов нельзя обсуждать факты казни родственника одного из лордов, подробности были скрыты и от нас.
Георгина крепко стиснула руки и, требуя объяснения, пристально посмотрела на Сильвестера. Сильвестер стиснул зубы и заговорил, приняв выражение лорда.
«Подделка официальных документов. Он нарушил приказ лорда, подбил мать лорда на преступление, подделал официальные документы и втянул в город дворян из другой области, вызвав беспорядки.»
Я видела, как кулак Сильвестера мелко дрожит у него на колене. Я бережно коснулась его кулака — он развернулся ладонью вверх, наши пальцы переплелись, и он сжал мою руку крепко.
...Сильвестер, всё будет хорошо.
Я проводила пальцами по тыльной стороне его ладони и мягко похлопала по ней, и постепенно напряжение ушло.
«На совещании лордов, в отсутствие лорда, он самовольно воспользовался лордской печатью — тяжесть этого преступления не может быть неизвестна старшей жене ауба Аренсбаха. ...Я надеюсь, ты это понимаешь.»
Георгина на мгновение опустила глаза, тихо выдохнула и медленно подняла голову.
«Как бы ни было горько, казнь, мне кажется, была неизбежна. ...Разве у дяди не осталось вещей?»
«Некоторые находятся у меня. Можешь забрать любую.»
«Да, так и сделаю.»
Деревянный ящик, который Сильвестер приказал принести слугам, оказывается, был наполнен вещами покойного бывшего Верховного жреца.
«Этот ящик — это письма сестры, которые дядя бережно хранил в храме. Недавно мне их доставил Фердинанд.»
«О, их читали? ...Стыдно.»
Георгина слегка улыбнулась и осторожно достала из ящика коробочку с аккуратно сложенными письмами и роскошно украшенную чернильницу.
«...Дядя пользовался ею вплоть до самого конца.»
По её тихому шёпоту можно было догадаться, что это был подарок, полученный ею ещё до замужества.
Георгина с нежностью смотрела на чернильницу, касалась связки писем — и в её облике читалась самая настоящая материнская любовь. Казалось невероятным, что рассказы Сильвестера и та улыбка, обращённая к Вилфриду, имели какое-то отношение к этой женщине, — настолько доброжелательной была её улыбка.
Я лично видела бывшего Верховного жреца лишь во время церемоний, и он вместе со свекровью с увлечением читал мне лекции о «должном поведении невесты», так что я не слишком-то его жаловала.
К тому же он был человеком, который наотрез отказывался от каких-либо связей с родным домом. Поэтому я облегчённо вздохнула, узнав, что есть кто-то, кто так его помнит.
«Дядя, должно быть, подбил маму, и она совершила преступление? Тогда как она поживает? Я удивилась, что её не было на приветственном банкете, но спросить об этом при всех я не могла.»
«Мама находится под домашним арестом. Сейчас она в Башне в лесу...»
«Я хочу её увидеть.»
На просьбу Георгины Сильвестер побледнел и покачал головой. Согласно правилам, лицам, совершившим измену лорду, запрещены визиты — во избежание побега или убийства.
«...Она преступница, совершившая измену лорду. Визиты запрещены.»
«Я не прошу разрешения поговорить с ней. Мне лишь нужно взглянуть на неё, чтобы увидеть, как она живёт. Неужели вы не понимаете чувств ребёнка, который хотя бы хочет увидеть мать, чтобы успокоиться?»
«А если бы ты была на моём месте, ты бы сказала то же самое?» — Георгина прищурилась и уставилась на Сильвестера.
«Я тоже первая жена Аренсбаха. Я не собираюсь выпускать тяжких преступников или ходатайствовать о смягчении приговора.»
«...Если надеть на неё наручники, запечатывающие посох, то взглянуть я разрешу...»
Нарручники, запечатывающие посох — это предмет, который надевают на провинившихся дворян, и он полностью лишает их возможности пользоваться магией.
На уклончивый отказ Сильвестера, мол, если надеть на неё эти наручники, Георгина улыбнулась изящной улыбкой и протянула своё красивое запястье.
«Да, конечно, давайте.»
Сильвестер с горьким выражением лица надел наручники из магического инструмента на запястье Георгине. Быть может, он вспоминал о том, как надевал их на свекровь.
И затем повёл Георгину в Башню в лесу. Белая башня, возвышающаяся в аристократическом лесу, — это башня, в которой содержат особо тяжких преступников-дворян, совершивших измену лорду.
Войдя в башню, мы открыли самую дальнюю дверь. За ней, не считая решётки, это была обычная комната знатного человека — и там находилась свекровь, так же, как и Георгина, с надетыми наручниками, запечатывающими посох.
«Георгина!»
Услышав звук открывающейся двери, свекровь подняла голову, встала и подошла к решётке. Даже находясь под домашним арестом, она остаётся матерью лорда. Обращение с ней не было жестоким. Волосы и одежда были в порядке.
«Ах, Георгина! Скажи и ты Сильвестеру — пусть выпустит меня отсюда! Сильвестер находится под влиянием Фердинанда! Помоги мне, Георгина!»
Георгина спокойно смотрела на отчаянные мольбы свекрови и — как и было условлено со Сильвестером — действительно ограничилась лишь взглядом, не сказав свекрови ни единого слова и отвернувшись от неё.
«...Сильвестер, хватит.»
Сильвестер кивнул и пошёл. Мы с Георгиной последовали за ним.
«Георгина! Георгина!»
На многократные крики свекрови Георгина остановилась и оглянулась.
Встретившись со мной взглядом, Георгина улыбнулась.
«Мне очень приятно, что я смогла хотя бы раз взглянуть на маму. Простите, что заставила вас, Флоренция.»
«Ничего, я прекрасно понимаю ваше беспокойство.»
Затем Георгина повернула взгляд к свекрови и улыбнулась самой настоящей улыбкой наслаждения. Та улыбка, обращённая к отчаянно зовущей её свекрови, никак не выглядела как улыбка облегчения — и мне стало жутко.
«Как рада я вас видеть, Эльвира.»
А теперь — чаепитие с Эльвирой, которая сегодня играет роль матери Роземайн.
Эльвира мне очень помогала с самого начала моего замужества. Она подробно рассказывала мне о вещах, о которых я, новенькая из соседней области, понятия не имела, включила меня в свою фракцию и тонко защищала меня от свекрови.
...Что она надёжнее Сильвестера — Сильвестеру я, конечно, не скажу. Он обидится.
Когда приготовления чая и угощения были завершены, слуги удалились, и, на всякий случай, я вручила Эльвире магический инструмент, защищающий от подслушивания.
Мы молча пили чай. Я взяла одно угощение и протянула его Эльвире. Она тоже тихо отпила чай.
«Это насчёт Георгины?»
Эльвира осторожно поставила чашку и слегка улыбнулась.
«Потому что от вас, Эльвира, я могу узнать то, что мне недоступно. Простите, что я так долго на вас полагаюсь.»
«Всё в порядке. Моя фракция для того и существует. ...Кстати, Георгина действует весьма энергично. Вчера она посетила чайное собрание бывшей Вероники.»
Эльвира вздохнула — одновременно с усмешкой и с восхищением — и тихо добавила. Вероника — это имя свекрови. После падения свекрови фракция быстро теряла влияние, но с возвращением Георгины она быстро ожила.
«Там, должно быть, много дворян, связанных с Аренсбахом? Похоже, она отчаянно пытается установить контакты. Если Георгина хочет усилить своё влияние здесь, то налаживание связей со старыми друзьями необходимо.»
С момента падения свекрови связи с Аренсбахом заметно ослабли. Став первой женой, Георгина, возможно, ищет прочную связь со своим родным домом, который мог бы её поддерживать.
«На вчерашнем чаепитии, говорят, баронесса Дальдорф насыпала Георгине кучу всяких вещей. ...Я беспокоюсь за Роземайн.»
«Баронесса Дальдорф? ...Разве это не мать рыцаря, казнённого два года назад за нарушение приказа рыцарского ордена?»
«Да, это мать бесстыдного рыцаря, который, несмотря на приказ Фердинанда защищать Роземайн — тогда ещё синюю жрицу, — ранил её посохом и вызвал хаос на месте уничтожения магической твари.»
Оказывается, она распускала довольно злостные слухи о Роземайн. Эльвире поступило предупреждение через связи среди дворян низшего ранга.
«Баронесса Дальдорф, верно, была в дружеских отношениях с бывшим Верховным жрецом, который тоже говорил, что синяя жрица — простолюдинка?»
«В фракции Вероники баронесса Дальдорф часто и настойчиво просила бывшего Верховного жреца о помощи для своего сына, которого готовили к вступлению в храм. Бывший Верховный жрец был единственным родным братом Вероники.»
Эльвира мрачно нахмурилась и сказала: «Если бы всё ограничивалось этим, то, раз вина рыцаря очевидна, особо беспокоиться не нужно. Но...» — и замолчала.
«Роземайн связана не только с сыном баронессы Дальдорф, но и с причиной смерти бывшего Верховного жреца. Слухи о том, что она простолюдинка, ауб Эренфеста решительно опроверг, но в смерти Верховного жреца ничего скрывать невозможно. Неизвестно, как это воспримет Георгина и к каким выводам придёт.»
«Это...»
Я вспомнила, как Георгина держала вещи покойного Верховного жреца, и тяжело вздохнула. Мне казалось неизбежным, что все нерастраченные чувства обрушатся на Роземайн.
«Мы вместе учились в Дворянской академии, но из Эренфеста я помню лишь впечатления о Констанце. Какой, на ваш взгляд, человек Георгина?»
В Академии были мероприятия, на которых собирались кандидаты в наследники, так что мы должны были встречаться несколько раз, но, вероятно, из-за большого возрастного различия между старшими и младшими курсами, а может быть потому, что Констанце, которая к тому времени уже была девушкой моего брата, была ко мне добра, — у меня практически не осталось впечатлений о Георгине.
«Она была высокомерна и трудолюбива. Но, быть может, из-за крови Вероники, Георгина поистине безжалостна к тем, кто несёт ей вражду и зло. Она упорно травила маленького Сильвестера, стремясь его отстранить.»
Соперничество за престол и взаимное отстранение между братьями и сёстрами — дело нередкое, пожала плечами Эльвира.
«Лишённая позиции наследника в пользу маленького Сильвестера, из-за чего её помолвка была расторгнута и она была выдана замуж третьей женой в Аренсбах, — это было для Георгины, несомненно, страшным оскорблением, и я понимаю её чувства. Но ненависть, направленная на ребёнка, едва прошедшего обряд крещения, была ужасающей. Даже Карлштедт не знал, как на это реагировать.»
«Скорее, для лорда предпочтительнее мужчина. Чтобы дать ребёнку обилие магической силы, важно количество магической силы матери. Во время беременности женщина старается как можно меньше использовать магическую силу, чтобы передавать её ребёнку. Поэтому если лордом становится мужчина, то при наличии магической силы женой может быть любая женщина, даже не кандидатка в наследники. Но если лордом становится женщина, она обязательно должна быть кандидаткой в наследники.»
«Привычки и обстоятельства, видимые со стороны, и чувства Георгины — это разные вещи. Нужно быть очень осторожной и с Вилфридом, так похожим на Сильвестера, и с Роземайн, которая в итоге подставила бывшего Верховного жреца.»
Если покажешь слабое место, она тут же туда бросится и вцепится, — продолжила Эльвира.
Её слова неизбежно заставляли меня вспоминать свекровь.
«...Нужно насторожиться относительно того, что Георгина получила власть как первая жена.»
«Да, стоит это сделать. Три года, будучи третьей женой, она ни разу не возвращалась в замок, но как только получила власть, способную подчинить Сильвестера, — сразу поехала домой.»
Аренсбах — большая область, но статус третьей жены, не участвующей в политике, всё равно ниже, чем статус лорда. Именно потому, что она получила возможность подчинить Сильвестера, она и вернулась, — так сказала Эльвира.
Перед мысленным взором встала картина: Сильвестер, лишь разговаривая с Георгиной, дрожал от ярости.
И мне надо стать сильнее...
И вот прошла неделя пребывания Георгины, и наступил день её отъезда в Аренсбах.
В числе провожающих были Роземайн и Вилфрид, когда развернулись долгие прощальные церемонии.
«Спасибо за хлопоты.»
«Если мы хоть немного утешили ваше сердце, госпожа Георгина, я буду рада.»
Поскольку мы постоянно были настороже, честно говоря, я облегчённо вздохнула.
И в тот мгновенный момент моей расслабленности Вилфрид улыбнулся и подбежал к Георгине.
«Мы почти не успели поговорить в этот раз, так что в следующий раз мне бы хотелось поболтать с тётушкой.»
Он выскакивал из мёртвой зоны — так быстро, что я не успела помешать.
На слова Вилфрида уголки губ Георгины поднялись.
«Так вот, Вилфрид, ты хотел со мной поболтать? Тогда... в следующем году примерно в это время я снова приеду.»
«Буду ждать с нетерпением!»
...Ах, зачем ты сказал лишнего.
Мне нестерпимо хотелось щёлкнуть Вилфрида по щеке, но при людях такого не сделаешь. Я стиснула руки и удерживала улыбку, а Георгина, взглянув на меня, элегантно наклонила голову.
«Вам не помешает, если я приму приглашение Вилфрида?»
Мне это крайне помешает, но произнести правду в рамках подобного официального разговора невозможно. У меня был лишь один подготовленный ответ.
«Будем рады.»
...Этот глупый сынок!
Когда карета с Георгиной скрылась из виду, я обернулась — и обнаружила Фердинанда, который, стирая с лица блестящую улыбку и нахмурившись, посматривал на Вилфрида сверху вниз.
Затем он протянул Роземайн нечто, похожее на белый веер из бумаги.
«Давай, Роземайн.»
Роземайн кивнула на холодный, проникающий в кости голос Фердинанда и, развернувшись к Вилфриду, ударила белым веером.
«Вилфрид-ни, вы идиот! Есть вещи, которые можно говорить, и нельзя! Пожалуйста, почитайте обстановку!»
Глядя на Роземайн, которая хлестнула веером с приятным звоном и громко закричала, я мысленно зааплодировала. Это было именно то, что я хотела сказать, — слово в слово.
...Для будущего Эренфеста, кажется, стоит серьёзно задуматься о браке Роземайн и Вилфрида.
Это были события во время пребывания Георгины, невидимые для Роземайн — они разворачивались с точки зрения Флоренции.
Далее — осень. Поедём в Хассе.