Глава 9. Интерлюдия: «Катюа Орелли»
――В столице Рупгана была повержена Ведьма Сфинкс, и поражение «Великого бедствия» стало предрешённым фактом.
Масштабный запретный ритуал, устроенный Ведьмой, был прерван, и мёртвые, возвращённые к жизни искажённой магией, оказались вынуждены остаться на земле лишь как смертные существа.
Те, кого воскресили против воли и заставили подчиняться замыслам Ведьмы, сочтя это удачей, сами обратились в прах и вернулись в обитель душ, однако многие, разумеется, не сделали этого.
Даже будучи безжизненными трупными людьми, все они были подданными Империи, знавшими «Железный закон».
Даже находясь в положении воскресших сверхъестественной силой, многие стремились, имея возможность снова взмахнуть мечом, идти до конца, не обращая внимания на наличие или отсутствие жизни, и армия, окружившая «Город-крепость», также имела такой боевой дух.
Однако на деле битва, развернувшаяся вокруг «Города-крепости» Гаркла, завершилась почти одновременно с решением исхода «Великого бедствия», и оставшиеся не у дел трупные люди разбежались кто куда.
Почему армия трупных людей отказалась от боя и предпочла бежать? – Это произошло из-за развала фронта по причине отсутствия командующего и последовавшего за этим отказа от сражения.
Даже если это были не ведающие страха смерти подданные Империи, к тому же армия трупных людей, они не сочли правильным попусту разбрасываться жизнями в проигранном бою.
И если спросить, почему же произошла такая ситуация, как отсутствие командующего, –
«…Неужели возможна такая нелепая история?!»
Парадио, вцепившись в свои зелёные волосы, выплюнул эти слова, краем глаза наблюдая за разгромом своего лагеря.
Такого не должно было случиться. Не должно было случиться, но это произошло. Всё из-за несправедливости, которая воздействовала на всё, что окружало Парадио.
Парадио, которому была доверена роль командующего огромной армией трупных людей, направленной против Города-крепости, намеревался исполнить долг, подобающий почтенному члену императорского рода Волахии.
Однако все разработанные Парадио планы были сорваны простолюдинами из города, к тому же добавились промахи трупных людей, не выполнявших приказы должным образом, и он оказался в затруднительном положении.
Разумеется, у него не было и мысли сдаваться из-за этого. Но накопившиеся долги несправедливости, превратившись в искажение, выплеснулись наружу, и в конце концов Парадио пришлось спасаться бегством.
――Нет, это не бегство.
Это почётное перестроение, задел для победы. Иначе не сходились бы концы с концами для того, кто он есть – потомка превосходной расы магических глаз, члена императорского рода Волахии.
«Какого чёрта, "Ведьма жадности"!.. Разве это финал после того, как ты напыщенными речами заставила меня надеяться?!»
В голове Парадио проносилось первое рухнувшее звено в цепи накопившихся долгов — отвратительное существо. Это был гнев на беловолосую «Ведьму», которая, присоединившись к его командованию и едва не переломив ход битвы, безответственно внезапно отказалась от своей роли и исчезла.
Грандиозный ход с обрушением звёзд с помощью магии, чтобы уничтожить Город-крепость, удался.
Но и он был отменён вмешательством из столицы, и вдобавок сразу после этого началось яростное контрнаступление тех, в чьих глазах горело пламя.
Насколько мог видеть магический глаз Парадио, все живые, запершиеся в Городе-крепости – даже беспомощные беженцы – обрели в глазах пламя, взяли оружие и оттесняли трупных людей.
И сразу после этого «Ведьма жадности», не попытавшись исправить ситуацию, обратилась в прах и исчезла.
«– Ах, вот оно что. Я ведь была Сфинксом»
В конце, даже не взглянув в его сторону, оставив эти слова, исчезла. Профиль «Ведьмы» вызывал досаду. Почему она, чёрт возьми, закончила с таким удовлетворённым лицом?
Ничего не понятно. Помимо того, что непонятно, для Парадио это одни лишь невыгоды.
«Проклятье, проклятье, проклятьепроклятьепроклятьепроклятье!..»
Источая полную кровавой рвоты ненависть, Парадио покинул равнину и укрылся в лесу.
Примерно в то время, когда исчезла «Ведьма жадности», Парадио понял, что с трупными людьми произошло нечто странное – то, что должно было воскресать снова и снова, перестало воскресать, и бессмертная армия перестала функционировать.
У битвы есть течение.
Так бывает в любом сражении. А уж когда речь идёт о великой войне, от которой зависит будущее Империи, это и подавно.
Поэтому, почувствовав изменение течения, Парадио немедленно бросил лагерь и, взяв лишь немногих сопровождающих, покинул поле боя, приняв наилучшее решение подготовиться к реваншу.
Поэтому это не бегство, а задел для победы.
«Что ж, можете считать, что сегодня вы победили. Винсент, Приска…!»
Однако это не более чем временная, уступленная победа.
Если Парадио удастся вот так бежать, восстановиться и затем, с помощью абсолютного, неопровержимого хода, без чьей-либо помощи, в том числе Ведьмы, вырвать абсолютную победу – это будет лишь мимолётное мгновение, на котором всё и закончится.
В следующий раз, теперь уж точно, я покажу, что Волахийская империя находится под властью законного императора.
У Парадио есть магический глаз для этого.
Именно я, наделённый этим небесным оком, непременно взойду на императорский трон –
«––––»
С этой уверенностью в груди Парадио попытался определить путь с помощью силы магического глаза и осознал: –– он не заметил, как сопровождающие, которые должны были быть с ним, куда-то исчезли.
«Что? Эй, а ну!? Куда вы подевались?! Вы что, бросили меня –»
Гнев Парадио на то, куда они исчезли, тут же был затоплен ощущением, будто его окатили ледяной водой.
На мгновение он заподозрил, что сопровождающие проявили непочтительность и сбежали, бросив его, но тогда нельзя объяснить, почему его магический глаз не запечатлел их убегающие спины. Если так, причина их исчезновения проста и ясна – они мертвы.
«–!»
От ощущения, что лишённое крови тело трупного человека встало дыбом, Парадио мгновенно выхватил «Ян-меч». Судьба в форме меча – свидетельство принадлежности к императорскому роду Волахии и знак обладателя права стать императором.
«–а»
– Рука, сжимавшая его, была отрублена по плечо, и Парадио рухнул на землю.
«Ч-ч-что…»
Раскрыв три глаза – два и на лбу – он попытался понять, что произошло.
Тотчас же удар обрушился и на оставшуюся руку, и мгновенно обе руки, которыми он держал меч, исчезли. Парадио понял, что это результат внезапной атаки топором.
Но понять он смог лишь это, и только, и ничего больше.
«Почему…»
Почему магический глаз, небесное око, делавшее Парадио особенным, не смогло засечь эту атаку?
Непонятно, непонятно, непонятно. – В этот момент в голову неожиданно пришла одна возможность.
Когда-то Парадио слышал историю.
О глупом племени, которое совершило непростительный грех, навлекло на себя гнев самого могущественного и внушавшего страх императора в истории Волахийской империи, было заклеймено как отвратительное создание, достойное «Железного закона», и перестало существовать как объект узнавания.
Это были мерзкие зверолюды, которых в Империи считали преступниками, заслуживающими смерти уже за то, что живут, –
«– По…»
«… не жди».
Этот холодный и безжалостный удар навсегда изгнал Парадио Манеска со сцены.
――Это стало решающим ударом в тени истории, который привёл к тому, что командующий армией трупных людей, окружившей Город-крепость, был потерян, фронт рухнул, и «Великое бедствие» потерпело полное поражение.
Со скрипом колёс инвалидной коляски Катюа растерянно оглядывала простор предоставленной ей комнаты.
«Брат говорил, что из-за того, что он стал особенным "генералом", даже меня, его родственницу, ожидают особые условия, но… это слишком…»
Осматривая просторную комнату, Катюа в унынии опустила плечи, думая о будущем.
Говорят, что на восстановление столицы, в которой она жила прежде, из-за того же «Великого бедствия» потребуется немало времени, поэтому пока что беженцам из столицы предлагается временно расселиться по Городу-крепости и окрестным деревням.
Среди них Катюа, чей брат Джамал, благодаря стечению обстоятельств, получил должность приближённого императора Винсента, оказалась в гораздо более привилегированном положении по сравнению с другими.
Однако Катюа не из тех, кто стремится к роскошной жизни, да и если ей подготовить разные предметы роскоши, она всего лишь нелюдимая девчонка с покалеченными ногами и скверным характером, и не была уверена, что сможет всем этим насладиться.
Поэтому от большинства привилегий она отказалась.
«И эти типы, что подлизываются, тоже надоели…»
Формально семья Орелли считается боковой ветвью имперской аристократии, и Катюа тоже находится в положении дочери аристократа. В доме есть прислуга, и у неё нет особого сопротивления против того, чтобы они заботились о ней, но в отличие от прежних времён, когда они были всего лишь обедневшим аристократическим родом, положение нынешнего Джамала довольно серьёзное.
Из-за этого, наверное, немало и тех, кто, положив глаз на Джамала, пытается подольститься к Катюа.
Именно потому, что Катюа нисколько не обращала внимания на подобные скучные предпосылки и внешние факторы, дистанция с Рем казалась ей действительно комфортной.
«…Ну, говорить о той, кого уже нет, тоже бесполезно».
Для Катюа, осознающей свой придирчивый и хлопотный характер, Рем, у которой язык был на удивление острым и которая без обиняков выкладывала то, что не хотелось слышать, оказалась подходящим собеседником. Попросту говоря, она стала для Катюа первым другом.
И эта Рем вместе с мужчиной, который пришёл за ней, и её сестрой вернулась в Королевство Лугника.
Когда срок расставания приблизился, Катюа не могла смотреть на печальное лицо Рем, и они договорились переписываться, но Катюа совершенно не представляла, о чём писать в письмах.
«И без того дни однообразны…»
Только последнее время было бурным, в основном дни Катюа однообразны и скучны, ничего особенного не происходит – лишь время, тянущееся так, будто она медленно умирает.
Даже если она напишет письмо Рем в такой ситуации, кажется, что ничего путного она написать не сможет. А пока она не может написать ничего путного, Рем, наверное, потеряет интерес, частота писем постепенно сократится, и в конце концов они прекратятся.
Такое пессимистичное будущее ярко всплывало в сознании Катюа.
«Всё, надоело… Серьёзно, хоть умирай…»
Как только она осталась одна, на неё нахлынуло чувство одиночества, и настроение Катюа продолжало падать.
Катюа от природы ко всему относится пессимистично, и у неё сильная склонность к самообвинению. Просто кто-то рядом постоянно заслонял её от этих мыслей, не давая им развиться.
До вчерашнего дня это была Рем, а до неё –
«…Дурак. Дурак-дурак-дурак, правда, дурак».
Крепко сжав колёса коляски, Катюа со злостью, но без сил прошептала.
Этот человек, который ворвался в её мир, с ногами, в грязи, хотя она отказывалась, говоря «не подходи», всё равно насильно притянул к себе, нашёптывал кучу нежных слов, которые она не хотела слушать, а потом, без спросу, исчез.
Воспоминания о таком великом болване ранили её сильно-сильно, причиняя боль.
«А, нет, нет, не хочу плакать…»
Катюа мучилась от ощущения, как что-то горячее медленно подступает к глазам.
Если бы пришлось испытывать такое жалкое чувство, лучше бы она погибла, защищая Рем, во время той суматохи с «Великим бедствием». Тогда Рем, наверное, обозвала бы её дурой, но она бы засела глубоким шипом в сердце Рем, и та бы её не забыла.
Удалось бы избежать и того, что она пишет жалкие письма, и что её будут ещё больше недолюбливать.
Мёртвые — хитрые. Если умрёшь, тебя уже не будут ругать сверх того.
Поэтому, чтобы не допускать такой хитрости, Катюа как раз и ругает мёртвых.
«Дурак, дурак-дурак, дурак-дурак-дурак, ду-у-урак…!»
Такая попытка, будь то срыв зла или утоление досады, наоборот, оборачивается против неё.
Продолжать ругать кого-то умершего — это не что иное, как продолжать думать о нём, пока ты произносишь эти ругательства.
Из-за этого не только слёзы наворачиваются, но и нос начинает противно щипать.
Наверняка, если она заглянет в зеркало, она увидит сидящую в инвалидной коляске невероятно уродливую и дурно воспитанную девушку.
«Всё надоело… Никого не хочу видеть…»
Обронив это, Катюа развернула коляску и направилась к кровати.
Плохо воспитанная, но она собирается, не расплетая косу и не переодеваясь, рухнуть на кровать и лежать так, пока не умрёт с голоду. Разумеется, умереть с голоду она не сможет. Наверняка, когда проголодается, она прекратит голодовку и, шмыгая носом, что-нибудь съест.
Но всё равно, в таком настроении, ей совсем не хотелось, рыдая, думать о ком-то –
«–? Кто?»
Когда она уже собиралась направить коляску к кровати, в дверь комнаты постучали снаружи.
Подумав, что это некстати, она всё же колебалась, не зная, стоит ли игнорировать и ехать к кровати. Сейчас в разных местах задерживается связь, возникают проблемы — все в сложной ситуации. Из-за того, что Катюа устроит здесь глупую истерику, чьи-то дела могут не успеть.
Проявив свою врождённую серьёзность, Катюа направилась к двери.
На мгновение она заколебалась, думая, наверное, у неё ужасное лицо, но это действительно было лишь мгновение. Плевать, что обо мне подумают, — решила Катюа и протянула руку к двери.
И –
«…Да, кто там?..»
С этими словами Катюа медленно приоткрыла дверь –
«–а»
Из её тонкого горла слабо, жалобно вырвался хриплый вздох.
«– Спасибо за службу, приближённый генерал Джамал».
«О, и тебе того же».
Чётко отдав честь и ответив на приветствие уступившего дорогу имперского солдата, Джамал искривил уголок рта в улыбке.
Название «приближённый генерал», с которым к нему обратились, было особым званием «генерала», специально учреждённым для Джамала, которому в ходе этой великой войны было дозволено воевать подле императора Винсента.
Роль — почётная должность охранника и приближённого Винсента. – Для Джамала, который изначально стремился к «генеральскому» званию ради возвышения семьи Орелли, это было желаемое положение.
Теперь он может заткнуть тех, кто смеялся над ним, называя не знающим своего места, и, что важнее, он сможет обеспечить хорошую жизнь Катюа, которая не способна жить без поддержки окружающих.
Он знает, что Катюа, которая ко всему относится пассивно и не признаёт своей ценности, не нравится подобная забота Джамала, но всё равно они — важная семья: только брат и только сестра.
Хотя она говорит разное, Джамал знает, что Катюа не может полностью отвергнуть это.
«Вот чёрт, эта братская опека была бы и не нужна, но…»
Произнеся раздражение, которому некуда было вылиться, Джамал направился к Катюа.
С тех пор как Джамал был повышен до приближённого генерала, отношение к его родственнице Катюа стало отличаться от отношения к обычным гражданам Империи.
Пока идёт восстановление столицы, это временное жильё, но, учитывая, через что ей пришлось пройти, Джамал хотел, чтобы Катюа жила, не испытывая лишений.
К тому же подруга, которая некоторое время была с Катюа, тоже вернулась в Королевство.
Уже должно быть самое время, чтобы Катюа вдоволь попечалилась.
«А после этого — отличный напиток и мясо».
Сказав так, Джамал покачал бутылкой с алкоголем и мешочком с отборным мясом, которые он раздобыл из запасов, используя свои полномочия «генерала», и погрузился в мысли о том, как утешить Катюа.
Щедро зажарить толстое мясо и, вгрызаясь в него, запивать отличным алкоголем.
Таков был джамаловский способ справляться с печалью.
«Катюа, ты там? Это я».
Громко постучав в дверь, Джамал окликнул Катюа, которая должна была быть в комнате.
Катюа, которой трудно выходить одной, если ничего не случилось, обычно проводит время, запершись в комнате. Поэтому, наверное, она и сейчас там.
Однако из комнаты не было ответа, и Джамал нахмурился с недоумением.
«Что, спишь, что ли? Эй, я войду».
Она часто дуется и лежит, будто мёртвая, так что Джамал, не обращая внимания, открыл дверь и ступил внутрь комнаты Катюа.
Поскольку это была комната, в которую они только что переехали, в ней ещё не было и следа хозяйки. Оглядевшись вокруг, Джамал с удивлением заметил, что из спальни не доносится ни звука, будто там никого нет.
«Катюа?»
Как и следовало ожидать, когда он заглянул в спальню, там никого не оказалось.
Более того, Катюа не было видно нигде в комнате. Джамал подумал, что, возможно, разминулся с вышедшей куда-то Катюа – но тут его внимание привлекло письмо, лежащее на столе в спальне.
«––––»
Сначала оно было вне его сознания, но теперь сознание Джамала было сильно приковано к этому письму. В самом письме не было ничего странного. Примечательным было то, что лежало вместе с письмом.
Там был бандан, который когда-то носил некий мужчина – ярко запечатлевшийся в памяти Джамала.
«–!»
Торопливо потянувшись к письму, небрежно вскрыв его, он пробежал взглядом по содержимому.
Там, выведенные тонким, лишённым жизненной силы почерком Катюа, и приписанные другим, сильным почерком, был документ о регистрации брака.
«– Этот… мерзавец».
В тот момент, когда он понял смысл этого документа, из уст Джамала вырвалось такое ругательство.
И оно, вопреки смыслу слов, было наполнено не скрываемым облегчением и радостью, и сложным чувством брата, у которого любимую сестру увёл ненавистный друг.
«Ха, ха-ха-ха, ха-а-ха-ха-ха-ха!!»
В конце концов Джамал прикрыл лицо ладонью и, глядя на письмо, разразился громким смехом. Он смеялся, смеялся, смеялся так сильно, что из глаза под повязкой потекли слёзы.
То, что это были слёзы благословения, одни из немногих, пролитых в Империи, где было пролито много слёз прощания, нигде не осталось в исторических хрониках Империи.
Просто факт остаётся фактом: в этот день, здесь, состоялся брак между исчезнувшей аристократической дочерью и негодяем, который её увёл, и один «генерал» благословил его.
– После этого местонахождение Катюа Орелли станет доподлинно неизвестным.
Однако то, что это не должно вызывать сожаления, лучше всего доказывало то, что её единственной подруге затем непрерывно приходили письма, и в написанных письмах не было ни следа скорби или несчастья.