Как бы там ни было, Лилиана не помнила, с чего именно начала петь.
Род Лилианы — испокон веков, ещё со времён матери её матери, и матери той матери, и даже раньше, — никогда не оседал на одном месте, странствуя по миру.
Когда зарабатываешь на жизнь таким кочевым ремеслом, как бард, рано или поздно публика неизбежно пресыщается тобой. Не задерживаясь на одном месте, повинуясь ветру и настроению, она продолжала свой путь на своих двоих.
Среди бардов встречались и такие, кто собирался в большие группы и давал представления труппой, но Лилиана не особо любила толпу. Она не то чтобы ненавидела находиться среди людей, просто их чувства не совпадали. Проще говоря, разница в музыкальном восприятии.
Как когда-то поступили её родители, Лилиана отправилась в путешествие одна.
И всё же нельзя отрицать, что её уход из дома был довольно ранним даже по меркам бардов, среди которых было много сторонников невмешательства. Она покинула родительский дом в возрасте тринадцати лет.
— Ах, как же это надоело! Не могу же я вечно прозябать в таком месте! Мама, папа, можете делать что хотите!
Ссора была не из-за пустяка, и она точно вылетела из дома после крупной перепалки.
Начиная примерно с десяти лет Лилиана во что бы то ни стало хотела начать самостоятельную жизнь. Это было крайне безрассудное мнение мечтательной девчушки, и родители — особенно мать — решительно пытались её удержать.
Однако эмоционально юная Лилиана в те десять лет уже была несколько более зрелой, чем обычные девочки её возраста. Немалую роль в этом сыграло её знакомство с множеством баллад, которые играл отец и пела мать.
Для маленькой Лилианы люди, появлявшиеся в музыке, которую пела мать, были предметом восхищения.
Соприкасаясь с их приключениями и испытаниями, битвами и любовью, борьбой и самопреодолением, Лилиана больше не могла выносить того, что сама топчется на месте.
— Люди, которых я хорошо знаю по песням, так свободно выбирают свой жизненный путь.
Для десятилетней Лилианы герои и легендарные личности из песен были друзьями. Ей не терпелось пройти теми же дорогами, что и они, увидеть те же пейзажи, что видели они, под тем же небом, на которое они все смотрели, и прочувствовать всё это так же, как они.
Пожалуй, удивительно, что она продержалась целых три года с таким настроем.
Лилиана, сжигаемая пылающей страстью и односторонним чувством товарищества с персонажами историй, досконально, до воровства, овладела искусством игры на люрели у отца и певческим голосом и множеством знаменитых песен у матери.
И в ту ночь, когда ей исполнилось тринадцать, мать передала ей семейную люрель как наследство, она, после грандиозной ссоры с родителями, вылетела из дому и начала самостоятельную жизнь.
— Уха-ха-ха-ха! Смотрите на меня, мама и папа! Я стану Королём бардов!
Окончательно оторвавшись от преследования родителей и оставшись одна, она поклялась в этом ночному небу.
Так началось великое приключение Лилианы Маскарад.
— Оглядываясь назад, я понимаю, что та ссора с родителями была проявлением их заботы.
С десяти лет родители постоянно, до хрипоты, пытались удержать её от безрассудства. Указывали на неопытность, высмеивали недостаточное знание песен, а иногда и лишали ужина.
— О-хо-хо-хо! Такой девчонке, как ты, до самостоятельной жизни ещё лет десять! А раз ты такая дерзкая, то мясо кролика, попавшего в ловушку, тебе не достанется!
— Ай-ай-ай, как жаль! Такое нежное, разварившееся мясо кролика сегодня — и не достанется! Как жаль тех детей, которые не слушаются папу и маму!
И в хорошем, и в плохом смысле, ей казалось, её родители были те ещё мечтатели.
Насколько же больно им было отпускать свою единственную дочь в такое путешествие? Должно быть, при расставании они переживали множество сомнений.
— Теперь у нас одним ртом меньше! Можно будет есть три раза в день!
— Да, раз Лилиана ушла, может, заведём ещё одного ребёнка?
У них точно были сомнения. Её должны были жалеть. Несомненно.
И та ссора с родителями была их последним подарком Лилиане.
Чтобы она не смогла вернуться домой, даже если бы потерпела крах в своей мечте. Они обменивались такими жестокими словами, чтобы отрезать ей путь к отступлению.
Человек слабеет, если знает, что есть путь к бегству. Если цепляться за место, куда можно вернуться, то боевой дух отказывается гореть до самого конца.
Особенно барды — у них нет собственной родины.
Родина и семья — две опоры, обычно присущие человеку, слиты у них воедино. Зависимость от семьи сильна на подсознательном уровне. Разорвать её — главное препятствие на пути к самостоятельности.
Лилиана преодолела это благодаря юношескому безрассудству и изящной уловке родителей.
Лилиана поняла эту заботу, когда, хлебая грязную воду, питаясь кореньями, раздавленная голодом и чувством беспомощности, чуть было не сорвалась на слабость: «Хочу домой…» — и не начала ныть.
Если бы тогда её дух сломался, возможно, сейчас она уже бросила бы люрель. Она благодарна родителям. Расставание, безусловно, было лучшим для всех.
— Ах.
— О-о.
— Ну надо же.
Впрочем, когда несколько лет спустя они случайно встретились в одном городке, неловкость была невероятной. Вдобавок на руках у родителей была маленькая девочка, которую Лилиана не знала.
Она подумала, что это, наверное, её младшая сестра, но не стала обмениваться с родителями ни словом, а просто прошла мимо с гордо поднятой головой и прямой спиной.
Если через несколько лет она добьётся ещё более впечатляющих успехов, то, возможно, при следующей встрече с родителями сможет улыбнуться и поговорить с ними.
Но сейчас она ещё недостаточно хороша для этого. Поэтому на сегодня хватит.
Конечно, не исключено, что та встреча была последней, и она больше никогда не увидит родителей. Весьма вероятно, что у неё никогда не будет возможности сказать младшей сестре, чьего имени она даже не знает, что она её старшая сестра.
Но это ничего. Такова жизнь, которую выбрала Лилиана, жизнь, посвящённая песне.
К тому же, когда Лилиана станет бардом, прогремевшим на весь мир, эти двое болтунов-родителей непременно будут хвастаться всем вокруг. Первой жертвой их хвастовства, без сомнения, станет младшая сестра. Что ж, разве не приятно добавить и это в список своих амбиций?
— Хе-хе, весьма волнующее будущее, не так ли? Правда, не настолько волнующее!
Именно с такими обновлёнными чувствами она шагнула вперёд в возрасте семнадцати лет. Такая была Лилиана.
Итак, сейчас Лилиане двадцать два года, и вот уже девять лет самостоятельной жизни — разумеется, она была полна трудностей и отнюдь не была безоблачной.
Особенно сразу после ухода из дома в тринадцать лет: на следующий же день после того, как она поклялась «стать королём бардов!», она уже буквально умирала. Если бы её не подобрал проходивший мимо торговый караван и она не смогла бы некоторое время подработать служанкой, чтобы скопить на дорогу, она бы, скорее всего, умерла в полном одиночестве.
Это была группа торговцев, путешествовавших по разным землям и торговавших товарами.
Лилиана прибилась к этой группе, где её приютили в качестве помощницы и зазывалы. С питанием и ночлегом это было гораздо безопаснее и комфортнее, чем путешествовать в полном одиночестве.
Прибыв в город, Лилиана брала свою люрель, пела на улицах и зарабатывала на жизнь. Она никогда не забудет тот трепет, когда впервые получила чаевые, уже отделившись от матери и отца.
Она пробыла с торговцами около года, но группа распалась, потому что у главы накопилось достаточно средств, чтобы осесть в городе и открыть лавку. Некоторые из разошедшихся торговцев приглашали Лилиану продолжить путешествие с ними, но она вежливо отказалась и осталась одна.
Она отказалась от безопасного и комфортного путешествия, стала лёгкой на подъём и принялась оттачивать своё мастерство.
Дни, проведённые в тёплой воде, закончились, и началась легенда о Лилиане Маскарад. Вне всяких сомнений, она была полна решимости.
О последующих нескольких годах лишений умолчим.
Когда она была частью торговой группы или несла знамя известной семьи бардов, к ней относились иначе; но ветер мира оказался холоден к девчонке-певице, которая лишилась этой поддержки.
Как раз в это время она осознала истинную причину заботы родителей на прощание.
И тогда же Лилиана постигла ещё одну важную истину мира.
Она заключалась в том, что мир, в котором живёт она, и мир, в котором живут персонажи хорошо знакомых ей историй, — это не одно и то же, и она вовсе не их товарищ.
Не было какой-то особой причины для этого озарения.
Просто однажды ночью, как обычно питаясь кореньями и съев в горах незнакомые красные ягоды, отчего у неё разболелся живот, она мучилась от боли и жара в одиночестве и вдруг поняла.
Герои чудесных историй, которых она знала, никогда бы не оказались в подобной ситуации.
Потому что те истории уже завершены. Дни, когда они истекали кровью, говорили о мечтах, выкрикивали желания и размахивали мечами, остались в далёком прошлом. Лилиана же лишь заимствовала пену от их следов и пересказывала это другим.
Лилиана любит их, но они никогда не полюбят Лилиану.
Её чувства были совершенно односторонними, и к тому же они упирались в тупик прошлого, теряя направление, — не более чем нечто подобное.
— В таком случае, что же такое бард?
Вылетев из дома с криком «Стану королём бардов!», проведя несколько лет, называя себя бардом, пусть и с натяжкой, Лилиана наконец осознала, что она — подделка.
Она столкнулась с этой стеной, о существовании которой никогда раньше даже не задумывалась, и почувствовала, будто ей разбили нос и выбили все передние зубы.
Три дня и три ночи у Лилианы продолжались боли в животе, жар и рвота.
В бреду, во сне и в смутной реальности она непрестанно думала об этом.
На четвёртый день, проснувшись утром, Лилиана почувствовала себя лучше, умылась в ручье и напилась воды.
Отражение в воде казалось лицом совершенно другого человека, нежели она сама прежде.
Ветер колыхал траву и деревья, журчание ручья звучало прохладно, слышалось стрекотание насекомых и пение птиц.
Впервые она ощутила в этом музыку.
Слёзы хлынули ручьём, и Лилиана, не в силах сдержаться, прыгнула в ручей.
Насекомые, птицы и рыбы были поражены, всё вокруг было наполнено музыкой. Вынырнув из воды, Лилиана, с искажённым лицом, смеялась, плакала, смеялась и рыдала.
Спустившись с горы, грязная от воды и грязи, Лилиана встала на улице.
Все с отвращением сторонились оборванной девушки с инструментом в руках. Лавочник, возле которого это происходило, скорчил недовольную мину, и на лицах прохожих тоже читалось неприятие.
Если бы она постояла так несколько секунд, её, возможно, кто-нибудь и толкнул бы.
Но Лилиана, стоявшая на улице, действовала быстро. Она вовсе не думала о том, что нужно начинать петь поскорее, иначе её прогонят.
Она просто хотела петь. Хотела петь как можно скорее.
— ——
Когда прозвучала струна люрели, сколько людей заметили это?
Заметили, что хотя девушка была оборванной и грязной, её старая люрель и обе руки, касающиеся этой люрели, были чистыми.
Сколько людей это заметили — доподлинно неизвестно.
Но если и можно сказать что-то наверняка, так это то, что сознание заметивших это в тот же миг отвлеклось от самого факта чистоты.
— ——
Как только Лилиана начала играть, и из-под её тонких, изящных пальцев полилась музыка, все, кто находился на этой улице, замерли на месте и затаили дыхание.
В одно мгновение каждый понял, что произошло нечто невероятное, и был смущён нахлынувшей на сердце волной.
Осознав, что источник этого — стоящая на улице грязная девушка, все взгляды устремились к ней.
Чувствуя, как приковывает к себе внимание, Лилиана понимала, что она на взводе. Сцена была построена, и она одним махом взлетела на неё.
И когда жар игры достиг наивысшей точки, началось пение Лилианы.
Из её горла полилась «Песня» — такая, что ей казалось, будто всё, что она пела до сих пор, было чем-то иным, и что из её собственного горла не может изливаться то же самое.
Чувства, связанные со множеством известных ей песен, нахлынули и прорвались сквозь неё.
С ясным чувством она провожала их, возносящихся в небеса, — тех, кого она всегда считала неразлучными друзьями, стоящими с ней рядом.
— Песни — это дары. Для тех, кого поют, прежних друзей, она — никто.
Это нормально. Лилиана поняла своё существование, поняла, что такое бард, именно так.
Поняв это, она сможет продолжать петь и впредь.
Она будет хвастаться повсюду тем, какие замечательные люди были в этом мире.
Она будет хвастаться, пусть и ошибочно, тем, что когда-то считала таких замечательных людей своими друзьями.
А когда-нибудь она действительно подружится с великими людьми и будет петь и хвастаться, что вот такие великие люди были её друзьями. Вот что она сделает.
— ——
Когда песня закончилась, Лилиана плакала.
Люди, слушавшие её в оцепенении, тоже плакали и шмыгали носами, как и она.
Гром аплодисментов наполнил улицу, и Лилиана Маскарад стала бардом.
С тех пор её отношения с музыкой продолжаются непрерывно.
※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※
Вспоминая то время, когда она пела впервые после ухода из дома, и тот момент, когда она запела впервые, став «бардом», Лилиана пела на вершине горящей управляющей башни.
В её груди бурлило что-то, близкое к тому отчаянному чувству.
Ей нестерпимо хотелось петь; у неё было слишком много того, чем она хотела поделиться словами, что хотела превратить в звуки. Даже во время пения ей нестерпимо хотелось петь. Это уже можно назвать болезнью.
Белое пламя, которое, выбирая цель, сжигало дотла, и сейчас полыхало, не ослабевая.
Жар этого пламени не достигал Лилиану, но само пекло непрестанно терзало её тело. Даже сейчас подошвы её ног пронзала жгучая боль, а тело, пробежавшее внутри каменной башни, окружённой таким пламенем, продолжало кричать. Ей хотелось немедленно упасть на колени и громко разрыдаться от этой адской боли.
Но разрыдаться — ужасно. Кататься по земле — слишком расточительно.
Внизу были люди, которые слушали её пение, а это горло предназначено для голоса, а не для плача.
— ——
Песня, которую она пела, была не из тех, что она унаследовала от матери или рода.
Возможно, это дисквалифицирует её как барда, чей долг — передавать истории, но эта песня была первой, которую она получила как дар, когда познала музыку, наполняющую весь мир.
Когда наступает новое утро, небо окрашивается в красно-жёлтый цвет.
Лилиане нравилось это небо, появляющееся, когда ночь отступает и начинается новый день.
И даже обгоняя этот красно-жёлтый рассвет, лазурь приносит настоящее утро.
— Небо, обгоняющее рассвет.
Какая бы ночь ни была, утро всё равно наступает.
Голубое небо, приходящее к каждому, обгоняющее рассвет, — это начало нового дня.
— ——
Сейчас город охвачен хаосом, многие люди скованы тревогой и печалью и не могут пошевелиться.
В ночи, где не видно ни впереди, ни позади, все мечутся и барахтаются — это факт.
Но Лилиана хочет петь о том, что утро всё равно наступит.
Она хочет так думать и петь, поэтому поёт.
Для неё нет ничего более мучительного, чем жить, сдерживая желание спеть ту песню, которую хочется спеть, именно тогда, когда хочется.
Поэтому прямо сейчас она вкладывает все силы в песню, которую хочет донести.
С вершины управляющей башни Лилиана продолжает петь, сотрясая горло.
Её пальцы танцуют по струнам люрели, и фактически она танцует, играя и напевая. Она использует всю вершину управляющей башни, чтобы её было слышно множеству людей, окружающих её со всех сторон.
Но, увы, её голос всё равно не достигает барабанных перепонок всех этих людей.
Дело не только в громкости голоса. Есть проблема расстояния. Есть проблема сердец слушателей. Сколько бы души Лилиана ни вкладывала, существуют физические и ментальные барьеры, мешающие звуку быть услышанным.
Лилиана верит в силу песни.
Однако песня обретает смысл, только когда она действительно доходит до слушателя.
Сколько же людей, окруживших её со всех сторон и раздавленных тревогой и печалью?
Может быть, она могла бы достичь нескольких сотен, тысячи, а может, и нескольких тысяч. У неё нет опыта донесения песни до такого количества людей собственными силами, без помощи магических устройств.
У простого человека нет ни способов усилить голос, ни средств одновременно донести его до многих.
Вызов Лилианы безрассуден, а её желание слишком далеко.
Когда-то, в десять лет, родители назвали безрассудными её непомерные амбиции.
Неужели и сейчас то же самое? Неужели она повторяет ту же ошибку?
Сила песни реальна, но она сама, доносящая песню, так и осталась подделкой?
Можно ли закончить на этом?
— ——
Неужели нельзя? — её горло обожгло этот внутренний вопрос.
В этот момент,
«Лилиана — прекрасная певица. Прошу, очаруй меня навеки своим голосом».
В голове Лилианы всплыли глупые слова соблазнения глупого мужчины.
Он был странным человеком. Честно говоря, чудаком. Возможно, даже извращенцем.
Были и раньше люди, которые, услышав её пение, приближались к ней с нечистыми помыслами.
Лилиана отваживала их всех. Она не могла дать свой голос тем, кто не был искренен с песней и пытался использовать её с корыстным умыслом. Это было чувством долга барда.
«Я восхищён вашей красотой. Прошу, будьте рядом со мной!»
Поэтому он стал первым, кто приблизился к ней с корыстным умыслом из-за её внешности.
О том, что Лилиана — бард, он узнал уже после того, как начал приударять за ней, глядя на её внешность. Когда при случае она пела перед ним, его взгляд, честно говоря, неприятно скользил по её лицу, груди и ногам больше, чем по песне. Это факт.
Однако его нельзя было назвать человеком, который вовсе не был впечатлён песней Лилианы, и он не пытался скрыть свою симпатию к самой Лилиане.
Ему нравилась внешность Лилианы, он проявлял понимание к её голосу и, узнав её характер, не отдалялся.
«В городе Пристера есть четыре больших водяных ворот. Поэтому на случай чрезвычайной ситуации в городе есть несколько убежищ. Это магическое устройство используется для повседневного информирования жителей о чувстве опасности и для помощи в принятии решений в критический момент».
«Хм… И что же?»
«Я подумал: не вставить ли в эту трансляцию песню Лилианы? В городе всё ещё много людей, не знающих твоего пения. Почему бы не воспользоваться случаем?»
Для Лилианы мысль о пении через магическое устройство казалась еретической.
Разве песню не следует петь перед слушателями, глядя им в глаза? Лилиана сначала колебалась и хотела отказаться. Но он с беззаботной улыбкой сказал:
«Я хочу единолично наслаждаться твоим обликом. Но твой голос не должен принадлежать только одному человеку. Певица — для всех, Лилиана — для меня. Разве нельзя желать этого?»
Ну и ну, с таким невинным лицом он улыбается, этот чудак?
Если он таким образом пытается её соблазнить, то ей хочется лишь рассмеяться ему в лицо.
Лилиана знает множество любовных историй, которые поют в этом мире.
Она знает тех, кто в этих историях влюбляется, сходит с ума от страсти и любви. Знает, какие слова их очаровывают, от какого поведения их сердца начинают биться чаще, как свершается любовь.
Поэтому Лилиана не настолько наивна, чтобы поддаться на такие слова.
Не настолько наивна, не настолько, но ей понравилось слово «певица».
Оно звучит слишком пафосно, и она не может с гордостью заявить, что оно ей подходит.
Но раз он, Китака Мьюз, ожидал от неё, что она будет «певицей»,
раз этот человек сделал её «певицей» этого города,
— ——
Донесись, прозвучи, сотряси, это чувство —.
Какой бы тёмной ни была ночь, даже если вокруг лишь непроглядная тьма.
Всё равно утро наступит, как всегда.
Сильнее всех, громче всех веря в это, она будет петь.
Лилиана Маскарад, «певица» города Водных ворот Пристеры.
— ——
Всё то тепло и боль, что она чувствовала, теперь ушли.
Всё её существо сосредоточилось только в запястьях, играющих на люрели, в танцующих ногах и в горле, продолжающем петь.
Казалось, всё иссякнет, выжмется досуха.
Все эмоции, всё пение, всё до последнего.
— ——
Поющая, поющая, заливающаяся пением Лилиана не замечала,
что её ушей больше не достигали стенания людей, чьи сердца были порабощены.
Люди, страдавшие от боли и печали снаружи горящих водных путей, подняли головы к небу.
Нет, не к небу. Они смотрели на охваченную пламенем управляющую башню, откуда доносился голос.
Маленькая тень на её вершине продолжала издавать звуки с такого далёкого расстояния.
Никто не мог оторвать от неё взгляд. Все сосредоточили все свои нервы на слухе, затаив дыхание, внимая песне.
Голос, который по идее не мог быть слышен, отчётливо доносился до каждого.
Это было не чудо и не одновременная иллюзия, охватившая всех. И уж тем более не разделение чувств благодаря Полномочию Архиепископа.
— Истинное расцветание «Божественного благословения передачи чувств», дара небес, дарованного Лилиане.
Сила этого благословения, прежде действовавшая неосознанно, в этот момент достигла пика и впервые проявилась в полную мощь. Подкреплённая её мастерством как певицы и решимостью отдать всё, не колеблясь, в этот самый момент, эта сила пролилась на город огромной мощью.
Разумеется, Лилиана не осознавала этого.
И не было рядом никого, кто, нарушив изящество, объяснил бы ей это.
Лилиана просто пела, вкладывая всю свою душу.
Став бардом, она вложила всё своё пение, всё доверила этому мгновению.
И здесь, несомненно, звучала песня «певицы» Пристеры.
※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※
«— Как видно, моё зрение, оценившее Вон ТУ, было верным».
Сжимая Солнечный меч, раскалённый докрасна, словно вобравший в себя солнце, Присцилла улыбалась.
Голос песни достигал и её ушей.
Взяв за сцену горящую белым пламенем управляющую башню, Лилиана громко запела во весь голос.
Хотя пламя Солнечного меча и выбирает, что ему сжигать, жар, который оно несёт, не был ложью. Внутри управляющей башни было так жарко, что всё выпаривалось, а разогретая каменная башня была раскалена. Даже в это мгновение там, должно быть, было невыносимо жарко, так и хотелось спрыгнуть.
И всё же, слушая этот голос, который, казалось, передавал все её эмоции, Присцилла не чувствовала ни единого намёка на жалобы на страдания или браваду перед болью.
Это вовсе не означало, что их не было. Просто песня чисто и полностью подавляла боль.
Это был поистине глупый итог. То, на что способен только глупец, верх глупости.
Доказательство того, что вершина глупости одарённого