Мейн замер, вглядываясь в старца перед собой, пытаясь что-то прочитать в его глазах.
Но там была лишь мутная пелена.
Взгляд его более не был глубоким и пронзительным, способным проникать в самую душу. Возможно, он обладал мудростью, передававшейся от поколения к поколению Пап, и знаниями, почерпнутыми из Священного канона всех законов, но... ничто не способно противостоять времени.
Святейший Отец не шутил — Мейн понял, что его путешествие подошло к концу.
Глаза его замутнели.
Он снова опустился на колено, коснувшись лбом земли, и на этот раз Святейший Отец не велел ему встать, как обычно, а дождался, пока тот завершит весь ритуал, прежде чем произнести: «Иди за мной.»
Служащие при Папе помогли ему сесть в инвалидную тележку и повезли к воротам Тайной области. Мейн поспешно последовал за ними. Покинув Тайный храм, они свернули в узкий подземный коридор. В гладких каменных стенах через каждые десять шагов были вставлены светящиеся кристаллы — и конец этого коридора не просматривался.
Неизвестно, сколько они шли, прежде чем Мейн наконец вышел из коридора, и его взору открылось просторное помещение с ровным каменным полом, чёткими очертаниями стен и люстрой, свисающей с потолка. Было очевидно, что тайный ход вёл в подземелье.
«Мы под собором в старой части Святого города, — как бы почуяв его замешательство, произнёс Папа. — Планировка здесь полностью повторяет собор, только построен он вверх ногами. Я привык называть его Зеркальным собором.»
«Под собором?» — удивился Мейн. — «Я всегда думал, что там нет никакого подземелья.»
«Верно, потому что между ними нет сообщения, — Облейн улыбнулся. — Попасть сюда можно только через подземный ход в Тайной области. Потолок сложен из каменных плит толщиной в несколько саженей, смешанных с глиной — обычными средствами его не пробить.»
«Почему... его спроектировали именно так?»
«Чтобы хранить тайну, но не погребать её окончательно, — ответил он. — Каждый Папа перед вступлением на престол приходит в Зеркальный собор, чтобы стать свидетелем основания, развития и укрепления Церкви и навеки вписать её миссию в своё сердце.»
«Победить дьявола, — торжественно произнёс Мейн.»
Но Облейн не кивнул в подтверждение, а лишь тихо вздохнул: «Нет, сын мой, чтобы заслужить улыбку Бога.»
Архиепископ замер: «Что?»
Папа не стал отвечать, а скомандовал служителям продолжить путь. Судя по направлению лестниц и пандусов, они поднимались вверх. Вскоре перед ними развернулось величественное залье — по знакомым очертаниям окружения Мейн догадался, что они в молельне Зеркального собора.
Тяжёлые деревянные двери медленно распахнулись с протяжным скрипом. Несмотря на то что, судя по всему, Папа давно не бывал в этом зале, запаха пыли не ощущалось — кто-то постоянно поддерживал здесь чистоту.
«Они могут довезти меня только до порога, — сказал Облейн. — Теперь ты вкатишь меня внутрь.»
— Слушаюсь, Ваше Святейшество. — Мейн взял рукоять и покатил Папу в молельню. Тяжёлая деревянная дверь за их спинами снова медленно закрылась, полностью отсекая свет факелов. Теперь оставалось лишь мягкое сияние жёлтых кристаллов — как и в тайном ходе, они были равномерно встроены в стены по обе стороны. Однако отличие заключалось в том, что над кристаллами висели громадные портреты. Мейн смутно припомнил, что положение рам совпадало с оконными проёмами молельни на первом этаже.
Содержание портретов было более или менее одинаковым — все погрудные изображения людей в роскошных одеяниях: бодрых, с ясным, цепким взглядом, словно пристально вглядывающихся в каждого, кто входил в молельню. Среди них Мейн с изумлением обнаружил портрет Облейна — почти живой, смотрящий прямо на него и слабо улыбающийся. Это жуткое ощущение заставило его невольно вздрогнуть, а по спине забежали мурашки.
— А, ты увидел меня. — Папа, похоже, уловил перемену в настроении епископа. — Этот портрет был завершён ещё полгода назад. Тогда я был не столь стар, и на полотне выглядел хоть немного лучше. Хотя он, по правде говоря, должен был быть повешен только после моей смерти... — он пристально всмотрелся. — Видимо, я всё-таки слишком поторопился — захотелось раньше времени посмотреть, как я буду смотреться на стене.
— Ваше Святейшество, неужели все эти... — Мейн ощутил, как пересохло в горле.
— Верно. Все они — великие первопроходцы, все бывшие папы, — тихо произнёс он. — Идём дальше, я представлю их по очереди.
Архиепископ слушал краткий рассказ Облейна, оглядывая портреты. Несмотря на то что он знал: эти люди когда-то стояли во главе Церкви, — непонятная жуть по-прежнему цепко держалась в его сердце и не отпускала. Персонажи на полотнах были слишком реалистичными — он не мог даже представить, какими приёмами и красками художник мог добиться столь поразительного сходства. А в тусклом жёлтом освещении, по мере удаления, верхняя часть портретов постепенно тонула во тьме, и оставалась лишь нижняя половина лица, ухмылявшаяся ему навстречу.
Дойдя примерно до середины зала, Мейн с изумлением заметил, что портреты изменились: теперь на полотнах были изображены женщины.
У каждой была своя особенная красота, и одеяния отличались друг от друга, но все без исключения были прекрасны — такая выдающаяся внешность крайне редко бывает у смертных. Епископ сталкивался с подобным и раньше, но именно поэтому его охватило глубокое недоумение и изумление. А Облейн, казалось, не замечал ничего необычного и спокойно продолжал называть их имена, сроки правления и заслуги.
Все эти женщины также были папами Церкви.
Молельня быстро подходила к концу.
По центру зала, прямо напротив прохода, висел портрет в полный рост, целиком занимавший всю стену. Он был расположен за алтарём и окружён светящимися кристаллами, благодаря чему изображение выглядело особенно чётким.
Мейн сглотнул и поднял взгляд на изображённую женщину.
В тот миг, когда его взгляд упал на полотно, его сердце яростно колотнулось — во имя всех святых, какая невиданная женщина! Ему трудно было подобрать иное слово для её описания. Она сочетала в себе женственную прелесть и мужскую стойкость — оба начала были ей свойственны естественно и нераздельно, не вступая друг с другом в противоречие. Пылающие алые волосы были подобны горящему пламени, а широкий меч в руках, излучавший ледяной блеск, — холоду, способному потушить ****. Она стояла, опершись на клинок, брови чуть приподняты, взгляд устремлён вперёд и чуть вниз, тонкие губы сомкнуты — не гневна, но исполнена непререкаемого величия. Под этими острыми, пронзительными глазами Мейн ощутил непреодолимое давление, словно целые горы обрушиваются на его плечи, и едва удержался, чтобы не упасть на колени перед этой женщиной.
— Ваше Святейшество, это...
Он с трудом повернул голову — и обнаружил, что Облейн уже опустился на колени.
— Она — первая папесса, Надмирная Акалис. А ещё её зовут иначе — Королева ведьм.
Мейн почувствовал, как его сердце яростно сжалось: его догадка оказалась совершенно верной — все ранние папы Церкви были ведьмами!
— Почему основательница Церкви тоже была ведьмой?
— Склони перед ней колени, дитя. А после я покажу тебе всё, что ты хочешь узнать.
(Продолжение следует.)