«Завершение смутного века».
Голос был совсем негромким. И всё же слова, которые обронил Император Джинкаен, глубоко отдались по всей комнате.
Или это только мне почудилось, что воздух сделался тяжелее?
— Ха-ха-ха, незачем так напрягаться. Я не собираюсь говорить тебе: подними знамя великого дела и покори эту землю, или что-то в этом роде.
Расслабляться нельзя. Сохраняя настороженность, я ждал следующих слов.
Пусть граф Нонгайт и застыл будто каменное изваяние, забывать о его присутствии здесь нельзя. Нельзя позволить, чтобы у него зародились странные подозрения. В ответах требуется предельная осторожность.
— Итак, что есть завершение смутного века? Доводилось ли тебе задумываться об этом?
Вопрос, на который отвечать не особо хочется. Разговор, похоже, сворачивает в странную сторону.
— …Я вовсе не собираюсь ловить тебя на слове и что-то из этого извлекать. Отвечай, как думаешь. Наружу это всё равно не выйдет. Это лишь пустая болтовня. Все её тут же забудут.
Вроде бы обращался он ко мне, но голос его был направлен на деда, графа Нонгайта и Силтрин. Отсюда и далее — праздная беседа, не думайте о лишнем, разглашать не позволю, забудьте, — я чувствовал, как он на них давит.
Когда с тобой обходятся с такой предусмотрительностью, уклоняться и дальше уже трудно. Будь это конкретные вопросы о политике — иное дело, но ведь это лишь смутный, отвлечённый вопрос. Промолчав здесь, я всё равно что скажу: «У тебя ведь нет силы заставить умолкнуть собравшихся здесь людей. Я тебе не доверяю, потому ничего и не говорю». А это всё равно что вымазать грязью лицо Императора Джинкаена.
— Если честно, глубоко я об этом не задумывался.
Так или иначе, сперва стоит показать, что интерес мой невелик. Ответишь с воодушевлением — сочтут, что тебе это до крайности любопытно, а это неприятно.
— …Однако двоюродный дед сказал: раз уж начал, то и завершу. Начало и конец — две стороны одной медали. Конец войны — это, стало быть, начало мира. Думаю, что смутный век завершится в подлинном смысле лишь тогда, когда будут достигнуты спокойствие и порядок в обществе.
— Так, значит, оно не является лишь тем, что просто наступает в конце битвы?
— Да. Ведь это всего лишь промежуточный этап.
Покорение материка — это, если угодно, средство для достижения мира, а не самоцель.
Допустим, завтра явится некий великий герой, наделённый немыслимой силой, отделает вельмож и жрецов и заставит всех до единого пасть на колени. Настанет ли с этого мгновения век великого покоя? Я думаю, всё будет не так просто.
Самое важное — выстроить управленческий механизм, охватывающий весь материк, и утвердить эту систему власти. Если этого не добиться, правление великого героя быстро погрузится в смуту, а после его смерти всё станет ещё плачевнее. Борьба за наследование, грызня группировок внутри власти, вспыхивающие повсюду перевороты недовольных — материк неминуемо запылает.
— …и принесёт лишь недолгий мир. Я не отрицаю, что и это можно назвать завершением смутного века, но сам я так не считаю.
К чему я это. Если, узнав про двойную операцию «Клык и Челюсть», он возложил надежды на что-то вроде моей воинской силы, то это бессмысленно. Ведь одной лишь голой силой смутный век не завершить. По крайней мере, так думаю я.
В завершение объяснения я добавил ещё и то, что мне и с наследованием Дома Корденц забот полон рот. Ни намерения, ни способности создать единую власть над всем материком у меня нет.
— Это кровь Корденц, что ли. Кассия говорила нечто похожее.
Похоже, и деду это было знакомо: он кивал словам Императора Джинкаена.
— Бабушка?
— В ту ночь, когда впереди уже маячил Альпео.
Великая битва при Альпео — крупнейшее сражение для партии Джинкаен. Готовясь к решающей схватке, где ставилось всё, рассеянные по разным краям соратники разом собрались вместе и устроили последний сбор перед выступлением, как рассказывают.
В ту ночь Император Джинкаен созвал совсем немногих и говорил с ними о будущем. Оттого ли, что впервые за долгое время сошлись люди уровня военачальников, оттого ли, что близилась решающая пора, — настроение у всех только росло. Быть может, потому речь почти не шла о конкретных военных операциях или планах основания державы; говорили лишь об отвлечённых, больших темах.
— Что есть конец смутного века — это тоже была одна из тем… Что такое?
— …Нет, просто мне немного неожиданно, что бабушка рассуждала о завершении смутного века.
Мне почему-то казалось, что бабушка всегда действует, ставя Корденц превыше всего. У меня был образ, будто на покорение материка ей от всей души наплевать.
И вот такая бабушка под ночным небом вместе с соратниками рассуждает о завершении смутного века — неожиданная грань. Услышать об этом от очевидца всё-таки любопытно.
— Верно, речь у неё была лишь о Корденц. Но и мысль о завершении смутного века она имела… нет, не так. Быть может, именно в ту ночь, пройдя весь прежний путь, она наконец вывела свой ответ.
Странствуя по западу, влившись в наёмный отряд, подняв новую силу, сталкиваясь с вельможами разных краёв, накопив множество провалов и удач, обретя редкостный опыт, бабушка в конце концов и вывела своё заключение, — говорит Император Джинкаен.
— Так и бабушка считала, что просто покорить — бессмысленно?
— Да. Впрочем, говорила она и то, что построить власть, распоряжающуюся всем на этой земле, ей и в голову не приходит. Оттого она и само дело покорения ставила под сомнение.
Похоже, и у бабушки не было конкретного плана управленческого механизма, и она махнула на это рукой. Точнее, она, верно, и не собиралась заходить в раздумьях так далеко. В конце концов, это были всего лишь лёгкие словца, брошенные на пирушке после сбора перед выступлением.
Как бы то ни было, то, что бабушка отрицала покорение материка, — сведения полезные. Если что случится, смогу твёрдо стоять на своём: следуя примеру бабушки, я такого делать не стану.
— Впрочем, помнится, поддержавших её почти не нашлось.
— Так и было.
Дед добавил, и Император Джинкаен с ним согласился.
Судя по тому, как они об этом говорят, эти двое тоже относились к образу мыслей бабушки отрицательно.
— Дедушка, а вы считали покорение материка чем-то осуществимым?
— Я полагал: если уж завершать смутный век, то придётся обрушить воинскую силу на весь материк.
Осуществимо ли это на деле, возможно ли вообще — иной вопрос, но, похоже, дед считал покорение материка непременным условием для завершения смутного века.
Чтобы уточнить, придерживался ли Император Джинкаен той же мысли, я перевёл на него взгляд.
— Сила — вещь непомерно веская. Ничем иным её не заменишь.
Сперва надо явить воинскую мощь, иначе ничего и не начнётся, — в один голос сказали они оба. И что, стоит явить силу, дальше всё как-нибудь да уладится.
Похоже, преобладало мнение, что с разгона, набранного при покорении материка, объединение так или иначе удастся, и настанет мир.
— Для тех, кто жил в ту эпоху, путь силы и есть путь праведный.
Не это ли называют разрывом поколений.
Однако бабушка, жившая в ту же эпоху, этому образу мыслей не сочувствовала. Стало быть, дело, быть может, в разнице мест рождения. У братьев, появившихся на свет на западе материка, где сила решает всё, и у княжны, рождённой в Доме Корденц, взгляды по природе своей и должны различаться.
В те времена Королевство Левиос было уже основано, так что у бабушки, надо думать, было немало возможностей соприкоснуться со сведениями с востока материка. Неудивительно, если она считала, что теория силы действенна лишь на западе материка, где эта теория и распространена, а на весь материк она не распространяется.
— К тому же та её мысль казалась мне зыбкой и недодуманной. Никак не верилось, что её вообще можно осуществить, да и сама она называла это лишь забавой.
Похоже, у бабушки был образ завершения смутного века, не опирающийся на покорение материка. Однако, как говорят Император Джинкаен и дед, он был нереалистичен и замыслом-то называться не мог. Если уж говорить, то это были мечтания вперемешку с шуткой.
И всё же меня эта мысль занимала. К тому же насильно выворачивать сейчас течение разговора — дурной тон. Поддакивая, я вслушивался в продолжение.
— Что надлежит совершить, чтобы завершить смутный век, то есть построить век великого покоя? Слишком уж грандиозный разговор. Не с кем таким и посоветоваться. Но Кассия сказала, что есть один-единственный человек, у которого можно испросить наставления.
Кто же этот человек? — вопросили меня фиолетовые глаза. Ответ приходит на ум лишь один.
— Основатель Священного Собора Зеса, сам Зес?
— Именно.
Единственный в истории человек, объединивший материк Эллуо, — это Зес. Напрямую он правил разве что областью Бельмана, но, покоряя разные края под предлогом усмирения, он распространил своё величие на весь материк.
И организация, которую создал Зес, — Священный Собор — на протяжении многих сотен лет владычествовала над этим материком. Случались отдельные мятежи и происшествия, но крупных и затяжных войн не бывало. Назвать его человеком, воплотившим век великого покоя, будет вполне справедливо.
Если теперь снова помыслить о том, чтобы покорить материк и выстроить новый управленческий механизм, из былых достижений можно почерпнуть немало.
— Я счёл, что у долгого правления Собора было две главные причины. Первая — разделение властей.
— Понтифик и Верховная жрица?
Император Джинкаен кивнул.
— Зес обладал силой, достаточной, чтобы свести всё воедино, но разделил её надвое. Верховная жрица как глава веры и Понтифик как глава организации… почему так?
Строго говоря, в те времена звания «Понтифик» ещё не было, но мелочи, пожалуй, неважны.
— Думаю, он рассудил, что сведение власти в одни руки станет рассадником разложения и отдалённой причиной краха организации. Ведь говорят же: абсолютная власть развращает абсолютно.
— Слышу впервые, но остроумно сказано.
К слову, бабушка тогда, говорят, сказала: «Сильфазазеа Сильфазазель». Это изречение о том, что всякий расцвет непременно клонится к упадку.
— Одно древо: рухнет — и всё на том. Но если древ два, то, пусть одно и сгниёт, другое сможет поддержать Собор. А на сгнившем стволе рано или поздно появятся почки, и со временем он станет новым древом.
Раз собираются люди, борьба за власть неизбежно возникает. Порой сторона Верховной жрицы усиливает своё влияние, порой сторона Понтифика пересматривает своё устройство и берёт реванш. Ведя эту нескончаемую тяжбу, они взаимно предотвращают разложение и в итоге продолжают жреческое владычество над материком.
Всё-таки Зес, по-моему, был человеком скорее правящего склада, нежели человеком веры.
— В конце концов оба древа сгнили и рухнули вместе… но продержались долго. Никто не станет отрицать, что Зес принёс век великого покоя. Даже если это будет король Левиоса.
Историческое великое событие, разразившееся спустя более чем пятьсот лет после смерти Зеса, — это смута из-за понтификата, началом которой послужила распря в Священном граде Магуаозе. Обычно считают, что именно отсюда стартовала эпоха войн. И вправду, раз уж он продержался так долго, этого более чем достаточно.
— То есть эту часть можно взять за образец.
Механизм, при котором власть разделена и стороны взаимно надзирают друг за другом, полезен. Это не отвлечённое умствование: его полезность уже доказана историей. Раз он утвердился как политический приём, действующий и в системе ценностей жителей материка Эллуо, — грех им не воспользоваться.
— …Однако замысел бабушки принят не был.
Империя Джинкаен — это управленческий механизм с императором на вершине. Если позаимствовать образ, то это состояние, когда древо всего одно. Будь в неё вложена мысль бабушки, то, к примеру, следовало бы существовать некой власти иной ветви, нежели император, — вроде имперского совета знати. Ну, возможно, на деле они и сбиваются в группировки, изображая нечто похожее, но как публичной системы этого не существует.
Судя по итогу, победила мысль, ставящая покорение материка во главу угла. Если пускаешься в дело покорения, то власть выгоднее свести в одни руки.
— Так думаешь? Но это был и тот государственный строй, которого желала Кассия.
Не успел я спросить о причине этого, как Император Джинкаен продолжил разговор.
— Собор пал. Само собой, вводить в точности то же самое нельзя.
Взять и просто перенять созданное Зесом невозможно по множеству причин. Да и созданным для жрецов вельможам всё равно не воспользоваться как есть.
Но наибольшая беда — обветшание. Устройство Священного Собора Зеса — это система, отлаженная под эпоху, в которой жил сам Зес, и она давным-давно устарела. Не станешь же теперь устанавливать операционную систему, у которой уже вышел срок поддержки.
— Если создавать новую единую власть, надо исправить эти ошибки и сделать её лучше. А значит, следует поразмыслить, почему же был провал. …Отчего пал Собор?
Главной причиной падения Священного Собора Зеса принято называть разложение жрецов. Подробно разобрав эту неполадку, можно увидеть изъяны вроде упущенных при построении требований и просчётов в устройстве.
Заметив, что я задумался, Император Джинкаен потянулся к чаю. Наверное, дал мне время подумать. С благодарностью я поразмыслил и собрал ответ в голове.
— …Потому что не сумели совладать с третьей силой — с возвышением вельмож. Думаю, вот ответ.
Продолжай, — показал он мне рукой.
— В древние времена сердцем материка была область Бельмана. Культура в других краях была скудна, и во многих местах землёй распоряжались великие владыки…
Дитя благословения захватывает родные края, где родилось и выросло, а спустя одно поколение исчезает — эпоха, где главенствовали те, кого называли великими владыками. Едва ли положение в краях было хоть сколько-нибудь устойчивым.
Средоточием культуры была область Бельмана, которой правил народ подвижничества, ревностно занимавшийся скрещиванием главных предков и стабильно получавший детей главных предков. Вот в какую эпоху родился Зес.
— Ради возвышения авторитета Священного Собора Зеса жрецы взялись превращать великих владык в вельмож.
Нарочно отправляться в края и вести проповедь, но всякий раз, как род пресечётся спустя одно поколение, начинать заново — это откат к самому началу. Куда действеннее склонить покорного великого владыку к скрещиванию главных предков и поручить ему передать потомкам и кровь главных предков, и учение Зеса. А когда одна и та же кровная родня правит из поколения в поколение, и земля эта хоть немного, да успокоится.
Так появились наследственные управители земель, признанные жрецами, — вельможные дома.
— И оттого, что настали мирные времена, вельможи мало-помалу набирали силу.
Если правитель добротно управляет землёй, то, как правило, растут люди и богатство, крепнут мудрость и ремёсла. По иронии судьбы, именно благодаря тому, что жрецы стали управлять всем материком, сила вельмож, сила краёв стремительно росла.
Взгляд выходит немного прожреческим, но в общих чертах, думаю, это верно.
— Однако управленческий механизм под названием Священный Собор Зеса создан всё же для жрецов. Места для вельмож в нём не было. С течением времени недовольство вельмож, не допущенных к центральной политике, копилось всё больше…
И тогда вельможи стали помышлять о том, чтобы накопленным богатством двигать жрецами. Или же, зарясь на это богатство, жрецы принимались предъявлять вельможам несусветные требования. Вот это, надо думать, и есть коренная причина возникновения разложения.
Короче говоря, система, созданная Зесом, действовала внутрь, но защита от внешнего была слабой. Чем больше набирали силу края, тем шире распространялись сговоры и мздоимство, исподволь разъедая центр.
Выходит, что я рассуждаю задним умом, но жрецам, дабы это разрешить, следовало бы решиться на крупную переделку системы.
— Однако жрецы преобразований в организации не провели. Думаю, что не смогли.
Священный Собор Зеса не сумел разрешить проблему. Быть может, они боялись, что вельможи отнимут у них их привилегии, — а сделай они это, так, вероятно, и вышло бы. Наверное, это и есть главная причина, по которой они на это не пошли. Но помимо этого должна была быть и причина, по которой они не смогли.
Священный Собор Зеса — управленческий механизм, созданный подавляющей силой одного лишь Зеса. Способны ли потомки, наделённые силой слабее его, взять и разрушить его до основания, а затем перестроить? Чем сильнее шло обожествление Зеса, тем больше, должно быть, страшились деяния, посягающего на эту святость.
К тому же неизменность несёт не одни лишь минусы. В жреческую эпоху бывали времена, когда сторона Понтифика вовсю распоряжалась влиянием. Но даже тогда нельзя было отнять полномочия у стороны Верховной жрицы или упразднить сам институт Верховной жрицы. Ведь это привело бы к отрицанию самого Священного Собора Зеса, то есть к отрицанию праотца Зеса.
Оттого что существовала черта, которую нельзя переступать, они и сумели неизменно хранить великий принцип разделения властей. Если так подумать, крупная переделка ради того, чтобы вобрать вельмож, была, пожалуй, изначально делом невозможным.
— Устройство, хранимое авторитетом Зеса, тем же авторитетом Зеса и разрушилось.
Прямо как варенье в банке. Благодаря тому что Зес своей сверхсилой завинтил крышку, варенье было сохранено, но никто не смог открыть крышку, и содержимое сгнило.
Кстати, у затвердевшей крышки есть хитрость: если поднести жар, воздух в банке расширится, и открыть станет легче. В последние годы жрецы взялись за преобразования в организации и отняли у Верховной жрицы, ставшей источником смуты, множество полномочий. Наконец-то крышка банки открылась. Вот насколько жарким было пламя смутного века.
— Проблема была в самом устройстве, так что смута из-за понтификата — лишь повод. Полыхнуть было лишь вопросом времени, крах был неизбежен.
Неужели Зес не замечал этой уязвимости?
Кажется, он вполне мог предвидеть хотя бы те беды, что подстерегают после превращения великих владык в вельмож… ну, возможно, он рассудил, что тогда пусть уж постараются жрецы, живущие в те времена. За сто-двести лет это проблемой не станет, и вместо того чтобы слишком уж загадывать наперёд, лучше сделать нутро Собора крепким — что-то в этом роде.
Впечатление, будто наш вероучитель наделал изрядно всяких промахов, так что нельзя вовсе исключать и того, что он попросту забыл предусмотреть меры.
— Разговор изрядно разросся… но, короче говоря, отдалённой причиной было то, что перемен было мало и всё было обращено внутрь.
Если сжато подытожить, организация под названием Священный Собор Зеса была костной, ставила внутреннее выше и пренебрегала внешним. В итоге она и не совладала с вельможами — новой силой, проявившейся вовне.
Как это исправить и уложить в державу вельмож? На такое здесь и сейчас ответа не сыщешь. Руки опускаются.
— Гибкость и обращённость вовне. На словах-то легко…
Слишком отвлечённо, конкретных очертаний не видно.
Тогда Император Джинкаен, глядя на меня, по очереди поднял указательный, средний и безымянный пальцы.
— Прежде всего — разделение силы. Одна ветвь — плохо, две — провалились, так, может, стоит сделать три?
— Слишком уж бесхитростно…
Когда я откровенно высказал, что было на душе, Император Джинкаен громко рассмеялся. А затем сказал: между прочим, это придумала твоя бабушка. И правда, так оно и было.
Что и говорить, замысел бесхитростный. Но если хорошенько подумать, мне как бывшему японцу три отчего-то ложатся на душу лучше двух. Было ведь и такое слово — разделение властей на три ветви.
Непонятно одно: что же станет этими тремя силами. Раз разговор ведётся с посылом о державе вельмож, то присущие жрецам вещи вроде Понтифика или Верховной жрицы можно оставить в стороне.
Мне думается, что могли бы быть что-то вроде императора и совета знати, но третье остаётся загадкой. Народного собрания тут явно не появится. Мысль о том, чтобы власть была у рабских предков, жителям материка Эллуо в голову не придёт.
— …Первое — император, второе — совет из вельмож? А третье мне непонятно.
— Империя, королевство и жрецы — вот три ветви.
Смысл сказанного я уловил не сразу. Похоже, моя реакция была ожидаемой: Император Джинкаен продолжил объяснение как ни в чём не бывало.
— Я ведь сказал. Кассия и не помышляла о покорении материка. Она думала о том, чтобы разделить эту землю меж тремя силами: империей, королевством и жрецами. Иначе говоря — тройное сосуществование.
Три великие силы: Империя Джинкаен, которую только предстоит основать, Королевство Левиос, являющее свою мощь на востоке материка, и Священный Навенфос — былой властитель.
На момент Великой битвы при Альпео Священный Навенфос был, должно быть, куда более захудалым, чем ныне, но бабушка, похоже, считала, что жреческая сила рано или поздно вернёт себе мощь. Про Союз Рикарга, от которого тогда не было ни следа, ни тени, и говорить нечего, но и независимые вельможные дома Федерации Мамшредов и Вольных городов её, похоже, не занимали. Ну, возможно, по расположению их скопом отнесли к жреческой силе.
— Организация обращается внутрь оттого, что соперник внутри. А будь он вовне, она сама собой обратится вовне, и родится чувство опасности. И нутро её не застоится.
Раз всё объединяют в одну организацию, взгляд обращён лишь внутрь, а настороженность к внешнему слабеет. Так пусть же они сосуществуют как соперники — вот в чём мысль. Быть может, наличие поблизости явного врага способно предотвратить окостенение организации.
— …Но хорошо, если удастся так удержать равновесие. А не разгорится ли война ещё большая?
Мне всё мерещится, что вот-вот начнётся новая глава вроде «противостояния трёх сил». Не пустой ли это мираж — сосуществование?
— И это одно из грядущих. Пожалуй, оно даже вероятнее.
Значит, всё-таки мираж.
— Но она говорила и так. Возможность осуществления не то чтобы отсутствует; споткнёмся на полпути — мы не сгинем; коль скоро всё едино греза, сосуществование — стратегия лучше покорения.
Вот как, кажется, я начинаю понимать мысль бабушки.
Попытка покорить материк оборачивается схваткой на всё или ничего. Раз уж бросаешь вызов всему материку, то, взявшись, надо довести до конца. Иссякнешь на полпути — и вместе с харизмой Императора Джинкаена рухнет и империя, а запад материка расколется и, весьма вероятно, снова превратится в ад раздробленного многовластия.
С другой стороны, попытка тройного сосуществования при провале несёт малый урон, а то и вовсе никакого. Всё, что надо делать, — сплотить запад материка в единую державу, приложить силы к восстановлению после войн и усердствовать в упрочении политического положения. Приглядывай за королевством и жрецами — и всё. Тут и провалу-то взяться неоткуда.
Тройное сосуществование крайне удобно для Дома Корденц.
— Если сосуществование состоится и, не доводя до большой войны, взаимное противостояние продлится долго, вот тогда-то смутный век наконец и завершится, — говорила она.
Император Джинкаен обратил ко мне руку. На сей раз были подняты указательный и средний пальцы.
— Вторая причина долгого правления Собора — мир. Именно оттого, что мир длился, он и длился долго.
Почему был мир? Потому что был мир.
Звучит вроде как глупая отговорка, но, что он хочет сказать, я понимаю.
— Всё равно что великая река. Человеку не так-то просто идти против течения.
Если в мирную эпоху попытаться развязать войну, срабатывает мощное сдерживание. Ведь это идёт наперекор течению. В обществе начинает действовать так называемая отрицательная обратная связь — сила, стремящаяся сохранить нынешнее положение.
— Полная противоположность смутному веку. Почему длится война? Потому что война длится…
В эпоху, когда война длится, развязать войну легко. Ведь ты просто плывёшь по течению, это дело обыденное. Напротив, стоит попытаться построить мир, как начинает действовать сила, это отрицающая.
В итоге, если длится мир, то миру и длиться легче, а если длится война, то войне длиться легче.
— Человек от природы не желает, чтобы его убивали, и убивать не желает. Смутный век безумен, но мы к нему слишком привыкли.
В том, что это произносит Император Джинкаен, разивший вельмож больше всех прочих, есть нечто непередаваемое.
— Чтобы изменить привычное, нужна сила. Сила огромная, способная переломить течение времени.
Эпоха, где был мир, потому что был мир, была опрокинута взрывом колоссальной энергии — накопившимися и слежавшимися недовольством и ропотом. Прорвав отрицательную обратную связь, что стремится сохранить нынешний мир, эту монету перевернули с одной стороны на другую.
И теперь, чтобы вновь прокатить монету, обращённую стороной смутного века, и повернуть её стороной мира, потребуется соответствующая энергия.
— С разгоном покорения течение времени можно переломить. Но у сосуществования разгона нет. Пока всё переменится, потребуется долгое время.
Император Джинкаен и дед, должно быть, полагали, что при таком исполинском ударе, как покорение материка, можно переломить и течение времени. Пока не попробуешь, не узнаешь, но в системе ценностей жителей материка Эллуо это, возможно, неожиданно и вправду сработало бы.
— Сколько же это — долгое время?
— В самом коротком случае — пока привыкшие к безумию не обратятся в прах.
Пока не вымрут все до единого из поколения, прожившего смутный век, придётся поддерживать временный мир за счёт противостояния трёх сил, — сказал Император Джинкаен.
Смутный век и вправду был суровой эпохой, но и возможностей возвыситься в нём было немало. Пусть то был кошмар, но это была эпоха, в которой была мечта. Пока живо поколение, познавшее и горькое, и сладкое ратного поля, порог перед войной так и останется низким.
— То есть чем больше становится поколений, не знавших безумия, тем легче меняется общее настроение.
Мне думается, что войны затягиваются вот уже почти двести лет не в последнюю очередь из-за живучести главных предков.
В земном средневековье люди без разбора званий пачками гибли от болезней и ран. И смена ценностей при смене поколений шла куда быстрее. Что Столетняя война Англии и Франции, что эпоха воюющих провинций после смуты Онина — сколько бы ни тянулись, длились примерно век.
Однако главные и порождённые предки материка Эллуо и в старости довольно бодры, век их долог, оттого обновление идёт медленно. Поколение со старыми ценностями всё никак не желает уходить со сцены.
Умышленно создать «поколение, не знавшее войны», продавить ценности большинства, вывернуть течение времени и перейти от временного мира к миру вечному. Вот что такое завершение смутного века при тройном сосуществовании.
И вправду, при таком раскладе покорение материка не нужно. Более того, покорять нельзя. Ведь важно, чтобы империя оставалась незыблемой.
То, что напоказ можно говорить, будто стремишься к завершению смутного века, — до чего же занятный рисунок миража приготовила бабушка.
— …Понятно. Стало быть, то, что строй империи устоялся в нынешнем виде, для бабушки не такая уж и беда. Ведь ось противостояния лежит вовне. К тому же это форма желанная и для тех, кто считает завершением смутного века именно покорение материка.
Точнее, приблизься империя по строю к Королевству Левиос — и получилось бы не тройное сосуществование, а расклад «вельможи против жрецов». Империю и королевство нужно сделать теми, кто ни за что не сможет взяться за руки.
У Королевства Левиос государственным началом является нечто вроде равенства вельможных домов, их самостоятельности и независимости. А коли так, то, что Империя Джинкаен обрела строй с императором на вершине, в известном смысле было закономерно.
— Но, как ни говори, две из трёх сил — вельможные. Не в невыгодном ли положении сторона жрецов?
— А вот и нет: внутри империи учение Зеса дозволено.
Как и во владениях Корденц, во владениях имперских вельмож то тут, то там уцелели церкви Священного Собора Зеса. Многие, конечно, были разрушены за долгие войны или сами собой пришли в упадок, но, в отличие от Королевства Левиос, умышленно их не разрушали.
Впрочем, на эту религиозную деятельность наложены ограничения. Участие высших жрецов полностью запрещено, есть и прочие мелкие оговорки. Но всё же учение Зеса открыто исповедуют.
Полная противоположность стороне королевства, у которой лозунгом было: церкви рушить, жрецов убивать, верующих вразумлять.
— Будучи такими же вельможами, они несовместимы с Королевством Левиос. И вельможи со жрецами тоже несовместимы…
Империя об одном столпе с императором на вершине, Священный Собор Зеса, что изначально стоял на двух столпах, и королевство, где вздымается столько столпов, провозглашающих равенство, сколько есть вельмож.
Священный Собор Зеса, продолжающий правоверие, империя, начавшая частичное вероисповедание, отринув жрецов, и королевство, полностью отрицающее учение Зеса.
Если задуматься заново — до чего же ладно всё разошлось.
— …Империя дозволила учение Зеса ради того, чтобы выстроить эту структуру противостояния?
Положение империи настолько хорошо, что впору подумать, будто это сделано нарочно.
Для королевства образ империи нежелателен, но жрецы — враг заклятый. Обратить во врагов сразу обоих нельзя, а потому королевство, надо думать, постарается по возможности сохранять с империей дружественные отношения.
С другой стороны, для жрецов империя должна казаться собеседником более сговорчивым, нежели королевство. Ведь это сила, пусть и с ограничениями, но допускающая учение Зеса. Пока существует явная угроза в лице королевства, они непременно сочтут дурной затеей легкомысленно враждовать с империей.
Империя может и объединиться с королевством, и вести речи со жрецами. Положение, в котором легко удерживать первенство.
— И это тоже, но так или иначе учение Зеса я намеревался дозволить.
— По какой причине?
— Сердца простого люда совсем очерствели.
В те времена на западе материка из сердец простолюдинов-рабских предков, похоже, мало-помалу исчезали нравственность и совесть.
— …А как двоюродный дед и дедушка это заметили?
— В странствиях случаев соприкоснуться с людьми низкого звания прибавляется.
Нет, вряд ли братья, привыкшие к эпохе безумия, глядя на простолюдинов, пропитанных эпохой безумия, обыкновенно подумают: «Да они же слишком безумны». Одного ведь поля ягоды.
Когда я мягко высказал это сомнение, Император Джинкаен и дед разом рассмеялись.
— Уилк, это уж чересчур, что ни говори.
— Мы и вправду были одичавшими, но так низко не пали. К тому же о молве мы слыхали и от изредка встречавшихся путников и торговцев с востока. Запад, мол, — насквозь развращённое проклятое место, земля, где кишат слабаки с прогнившим нутром.
От столь беспощадной оценки я и сам невольно рассмеялся.
Разумеется, не всякий встречный на западе материка был отпетым отребьем с погибшей человечностью, но люди дурного нрава, себялюбцы да бесстыдные до алчности встречались, говорят, нередко.
— Сердца народа очерствели оттого, что влияние жрецов рано исчезло, а учение Зеса пресеклось… так, значит?
— Мы так и рассудили.
Смутный век взорвался и запылал на западе материка, и влияние жрецов разом сгинуло. А затем вельможи, стремясь к самостоятельности или расширению, ринулись в ад закона джунглей.
Под этим отзвуком и церкви сами собой пришли в упадок, и нравственное воспитание учением Зеса пресеклось. И вот, за долгие годы, ценности народа стали меняться. Взамен того, что прежде считалось правильным, обнажился инстинкт во что бы то ни стало выжить в настоящем. Сложилась среда, в которой прежняя нравственность отсеивалась естественным отбором.
У простолюдинов-рабских предков круговорот жизни и смерти быстрее, чем у главных предков. А это значит, что здравый смысл сменяется за короткий срок. Можно сказать, что дух народа оттачивался под облик, приноровленный к эпохе насилия.
— Для того, кто правит, это несколько неудобно. Но искусства проповедовать добродетель мы не знаем. И времени на то нет. Тогда мы и решили воспользоваться учением Зеса.
— …Это, право же, как-то…
Вот эта часть мне как бывшему японцу трудна для понимания.
Для вельможи жрец — по сути враг. Нарочно вбирать в свою силу религию, чья вершина ставится превыше всего этим самым врагом, иначе как закладыванием бомбы замедленного действия и не назовёшь.
На материке Эллуо веру рабских предков можно полностью подавить насилием главных предков. Как на Земле, чтобы верующие взбунтовались и подняли восстание, тут почти не бывает. Потому, во что бы ни верили рабские предки, если это не сказывается на управлении, беды в том нет — вот, наверное, как они рассуждают. Дескать, покуда не суются правящее сословие — главные предки и высшие жрецы, — всё остальное как-нибудь да сойдёт.
Оттого ли, что ответ мой прозвучал уклончиво, дед сбоку добавил пояснений.
В те времена Священный Навенфос не имел веса, и о вмешательстве высших жрецов и помыслить было нельзя; простолюдинов, помнивших учение Зеса, было изрядно, так что сопротивления меньше, чем при введении чего-то иного; да и среди самих вельмож нравственные устои, идущие от учения Зеса, ещё сохранялись, так что, создай что новое, всё равно вышло бы нечто похожее…
Резоны понятны, но что-то нутром всё никак не свыкалось.
— Раз верхи пришли в разлад, то и низы одичали. Их следует утешить.
«К тому же, — продолжил Император Джинкаен, будто вглядываясь в меня, —
— …само учение Зеса не так уж и ошибочно. Если убрать те части, что жрецы дописали по своему произволу».
Уж не подумал ли он, оттого что я отзывался об учении Зеса неодобрительно, что я противник жрецов? Нынешний Дом Корденц принадлежит Королевству Левиос, и вполне может статься, что его наследник — из тех, кто спит и видит перебить всех жрецов.
Впрочем, лично я с мнением Императора Джинкаена согласен. Хоть и не говорю об этом вслух.
Из учения Зеса те чистые каноны, что, как считается, оставил сам Зес, я дурными не нахожу. Главы вроде путевого дневника и очерков попросту любопытно читать, а притчи о духах и проповеди ничего странного не говорят, так что послужат добрым учебным пособием для взращивания нравственности.
Беда со священными канонами, что позднее дописали некие святые. Эти, честно говоря, ничуть не занятны. Читаешь — и будто тебе без конца читают скучное нравоучение. Ценности, по-моему, в них лишь как в историческом источнике.
— Это станет поводом задуматься о том, как себя вести, не только для низов, но и для стоящих наверху.
Если нравственные устои народа в полуразрушенном состоянии, то у вельмож — частичное повреждение, что ли. Ради того чтобы устойчиво управлять империей, повышение морали и вправду было нужно.
К слову, из края близ Королевства Левиос не раз поступали донесения, что тамошний люд дурного нрава.
На западе материка влияние жрецов исчезло рано, а на востоке оно упрямо держалось. Исчезло же оно оттого, что Дом Левиос — первейший из тех, кто спит и видит перебить всех жрецов, — беспощадно всё истребил.
У запада и востока время возникновения нравственной беды разнилось. Быть может, на востоке она как раз теперь и начинает выходить на поверхность.
Впрочем, Королевство Левиос с самого основания довольно стабильно. Едва ли это было общество, где не выживешь, не отбросив нравственные устои. А коли так, думается, что отсев нравственности шёл там мягче, чем на западе.
Что будет, если впредь во владениях вельмож королевства пойдёт одичание народа? У Дома Левиос и сила есть, и, быть может, они дерзнут создать новые устои, не полагаясь на учение Зеса. Занятно; тогда я с удовольствием полюбуюсь на это с высоты.
— А Княжество Альпео было таким же? Слыхал я, что Гадоэс, князь, звался княжьим наставником и покровительствовал учению Зеса.
Княжий наставник — одно из званий в системе наставнических титулов.
В жреческую эпоху Священный Собор Зеса устраивал нечто вроде испытания по учению Зеса. Из числа верующих, изучивших учение Зеса, особо выдающихся людей признавали «наставниками, служащими образцом для людей».
Ещё при жизни Зес пожаловал всего четыре наставнических титула: великий наставник, истинный наставник, высший наставник и святой наставник. На тот момент это было просто звание «признанного учением Зеса почтенного человека», но с течением времени смысл его стал меняться. Ведь жрецы использовали его в политических целях.
Первым делом они добавили лишних условий. Дескать, вельможа не может занять место главы дома, не будучи великим наставником, или на людях старшинство таково, что истинный наставник выше, а великий ниже, — всеми правдами и неправдами взвинчивали ценность наставнических титулов. Так они и создавали среду, где волей-неволей приходилось жертвовать и служить.
Крышку банки открыть не могли, зато могли множить новые банки.
Помимо прочего, добавляли и новые наставнические титулы. Из четырёх наставнических титулов Зеса высший наставник предназначался для героев Мамшредов, святой наставник — для незаконнорождённых, что не смогли стать святородными, а великим владыкам и вельможам жаловали лишь два титула — великий и истинный наставник.
Жрецы имели дело в основном с вельможами, и всего двумя разновидностями подстёгивать пожертвования было, видно, несподручно. Бывало, что как ступени перед великим наставником создавали титулы малого наставника и среднего наставника.
Этим, так сказать, добавленным задним числом титулам всё же недоставало авторитета, и большинство из них где-нибудь да упразднялись — словом, толком так и не прижились.
Самым удачным примером добавленных задним числом титулов был, что ни говори, «истинный великий наставник».
В обиходе его называли просто «Наставником». Этот титул ставился выше великого и истинного наставника, и к нему прилагалась обязанность помогать со стороны вельмож высшему жрецу, поставленному во главе церковного округа.
Это тот самый титул, которого страстно жаждал первый глава нашего дома — Корденц Пельзеас. Забавно, что при всей его любви у вельмож он всё же был не от Зеса. Мне-то великий и истинный наставник кажутся куда более родовитыми и достойными.
А тот княжий наставник, каким величал себя Фриаэлес Гадоэс, — тоже один из добавленных задним числом титулов.
Говорят, что княжьим наставником жаловали того из вельмож, кто надзирал за Полем Альпео и охранял его и был особо наделён добродетелью.
Прямо говоря, это местный, малозначительный титул.
— Дела давние, а ты изрядно осведомлён.
Сперва он меня так похвалил, но, к сожалению, мои догадки, похоже, неверны. Император Джинкаен покачал головой.
— Тот край был на редкость своенравным.
— Из-за родственных уз?
У вельможных домов, что имели опору в области Альпео, есть особенность: многие из них берут начало от жрецов.
Магический зверь Меаслес, оставшийся в истории как угроза первейшего разряда, народился на Поле Альпео. Страшась его возрождения, Священный Собор Зеса основал немало вельможных домов, ведущих происхождение от жрецов, и расставил их по всему западу материка. Тем самым он рассчитывал, что в следующий раз, когда случится бедствие, они послужат щитом. И, само собой, немало таких домов было размещено в области Альпео.
Будучи все одного, жреческого корня, они, видно, поддерживали и немало связей между собой: к началу смутного века вельможные дома области Альпео повсюду переплелись браками, и, начерти родословное древо, вышла бы настоящая паутина.
Это и стало причиной, породившей в Альпео ад.
Как водится, и этот край в смутный век обратился в праздник войны, но увяз он в трясине едва ли не худшей на всём западе.
Дело обычное: если битвы длятся, появляются дома, что растут, и дома, что мельчают. Пойди укрупнение и упразднение вельможных домов своим чередом — рано или поздно битвы бы закончились.
Однако в Альпео, стоило дому мало-мальски вырасти, он почти неизменно раскалывался изнутри. Ведь рыцари, служившие сгинувшему вельможному дому, подстрекали домочадцев и боковую родню, что оказались внутри разросшегося дома. Дескать: «В вас густо течёт кровь того дома, что сгинул в прошлом году. Неужто вы намерены окончить свой век под началом главы дома, простой боковой роднёй? Мы желаем возродить тот дом, признав вас своим господином», — и так далее.
Оттого что весь Альпео был, в известном смысле, кровосмешением, кого ни выдвини — а что-нибудь да выходило. И у домов, что начинали расти, было немало прорех, да и честолюбивых домочадцев хватало. А для рыцаря, лишившегося пристанища, следующий господин был на выбор, хоть отбавляй.
Более того, руку к этому прикладывало и немало вельможных домов. Страшась появления в Альпео крупного вельможи, наделённого выдающейся силой, они, как рассказывают, из-за спины поддерживали возрожденческую возню уцелевших рыцарей.
Так область Альпео и превратилась в бесконечный ад «прибей крота»: только исчез вельможный дом — а он воскресает; только воскрес — исчезает, и снова воскресает.
Можно сказать, что бедой обернулось и то, что земля была на диво богата, а потому даже в эпоху войн среда позволяла войнам длиться.
Мужчина, которого эта игра в «прибей крота» довела наконец до бешенства и заставил хватить кулаком по столу, — это Гадоэс из Дома Фриаэлес.
Для начала Гадоэс довёл до гибели один из вельможных домов Альпео, а затем перебил всех — не только домочадцев, но и пришлых из других домов жён и мужей. Служивших рыцарей он тоже не пощадил, обратив в прах и порождённых, и даже рабских предков.
До того в Альпео существовало негласное правило: даже уничтожив вельможный дом, зачистку рыцарских домов не устраивать. Быть может, они безотчётно рассуждали, что доведи это до конца — и в случае гибели собственного дома негде будет возродиться в другом месте, а это худо. И у нападающих рыцарей, для которых завтра то же самое могло ждать их самих, к зачистке, возможно, тоже не лежала душа. Воскресение крота — досадная штука, но, может статься, в этом и последнее спасение.
Как бы то ни было, голосов, порицавших Гадоэса, что нарушил обычай и хватил кулаком по столу, было много.
И прежде Дом Фриаэлес, подчинив себе Дом Лукальсеа, что был на грани падения, наживал попрёки от окружающих. У вельмож Альпео, видно, лопнуло терпение: да уймись же ты наконец.
— Одних — в подчинение, других — на погибель; отчего вышла такая разница в обращении?
— Кто знает. Может, тот, кого он извёл, попросту мешался?
— Неловко уничтожишь — воскреснет в неприятном виде. Быть может, он держал их полуживыми, испытывая, удастся ли совладать.
Как бы там ни было, с тех пор Гадоэс избрал путь истребления. Порицания окружающих его нисколько не смущали. Более того, он принялся во всеуслышание бранить вельмож Альпео, без конца игравших в «прибей крота».
Гадоэс, как рассказывают, разослал вельможным домам по всему Альпео воззвание: «Некогда порядок на этой земле хранили благородные защитники, что звались Западным стражем, а после — княжьими наставниками. И вот к чему всё пришло. По вине тех, кто питает злой умысел, Альпео обращён в пепел. Фриаэлес — дом, что дал княжьего наставника, и дом, что и ныне наследует его волю. Более я не могу взирать сквозь пальцы на это беззаконие. Я восстал, дабы вернуть на эту землю порядок».
И оберегать Дом Лукальсеа, что был Западным стражем, и карать дома беззаконников, питающих злой умысел, — он провозгласил, что и то и другое есть долг княжьего наставника.
— Княжий государь величал себя княжьим наставником лишь ради оправдания. Об учении Зеса он, верно, и малой толики не помышлял.
Ясно обозначив этим воззванием свою позицию, Дом Фриаэлес двинулся на окрестную родню и вмиг стал расширять владения. Оттого что и сам Гадоэс был искусен в ратном деле, натиск был яростным.
Проникшиеся чувством опасности вельможи Альпео, чтобы противостоять этому, сговорились и выступили против Фриаэлеса. Но вельможи честолюбивые сочли это удобным случаем и приблизились к Гадоэсу.
— Дом, что некогда дал княжьего наставника, не один только Фриаэлес. Вот они и пристроились к нему в попутчики.
Домов, за которыми числился княжий наставник, было немного, но, раз уж они сумели его дать, силой обладали немалой. Разумеется, среди них были и захиревшие в смутном веке, но и влиятельных вельможных домов было немало. И часть из них решилась объединиться с Домом Фриаэлес.
Немногочисленный, но сильный союз княжьих наставников, он же союз «кулаком по столу», и многочисленный, но слабый союз против Фриаэлеса, он же союз кротов. Область Альпео, наполовину слившаяся воедино кровным родством, ими и была рассечена надвое: началась беспощадная война, где кровь смывали кровью.
Однако же диву даёшься, как ловко он вытащил на свет княжьего наставника да Западного стража. Быть может, он подчёркивал грань «защитника Альпео», но на востоке материка это, думаю, приняли бы за жреческого прихвостня. Отсюда видно, что на западе жрецы как явление совершенно отошли в прошлое.
— Для княжьего государя это было и благо, и мука.
В конце концов Гадоэс победил в этой войне и сделал Дом Фриаэлес крупнейшим вельможным домом Альпео. Однако и вельможные дома, что бились рядом с ним как княжьи наставники, тоже сильно выросли. Один на один он расправился бы с ними шутя, но один против многих их было уже не осилить.
Дом Фриаэлес стал главой области Альпео, но единственным сделаться так и не смог.
— И тогда он тут же провозгласил основание державы.
Так Гадоэс вместе с союзом княжьих наставников провозгласил учреждение державы вельмож, и родилось Княжество Альпео.
— Кассия, верно, сочла её хрупкой.
Так проронил дед. Это было ровно то, о чём я как раз думал в эту минуту.
Дом Фриаэлес хоть и глава, но выдающейся на голову-другую над окружающими силы, какая была у Дома Левиос, он не имел. Пока Гадоэс здравствует, его как вожака будут почитать, но что станется после? Пошатнись строй — и затаившиеся альпейские кроты, глядишь, снова высунут головы.
— Пожалуй. Княжество Альпео явно уступает Королевству Левиос.
Пусть выйдет и грубовато, но Дом Фриаэлес показался мне «крупным вельможей, который не смог стать Домом Левиос». Услышав рассказ от двоих, знавших те времена, я лишь заново в этом уверился.
И Королевство Войстра, хоть и остережётся, но бояться не станет. Кажется, его нетрудно было бы взбаламутить. А Дом Шпиазейк, он же Королевский дом Войстра, в таком, надо думать, мастер.
Бабушке, быть может, нужна была сила, что удержала бы область Альпео чем-то более крепким.
— Так вот, у княжьего государя из-за Альпео забот было по горло.
То, что он покровительствовал учению Зеса, — это, верно, приукрашивание потомков. Домысел вроде: раз величал себя княжьим наставником, стало быть, и политику такую вёл. Нарочно церкви он, надо думать, не разрушал, так что могло статься, что в сравнении с Домом Левиос его сочли относительно покровительствующим.
И разговор вновь вернулся к тройному сосуществованию.
— С учением Зеса так же, но империя и королевство, будучи оба вельможными, во многом и различны. Выкажешь слабину — тебя срубят.
И вправду, так оно и есть.
Пока Дом Корденц не отложился от империи, Королевство Левиос трепетало от каждого движения Империи Джинкаен. То, что они одна вельможная сила, вовсе не значило, что они доверяли ей. Они постоянно опасались её вторжения.
Если так рассудить, нынешнее королевство, должно быть, расслабилось. Не будь империя в положении, когда двинуться не может, оно бы ни за что не выдало такой слабины, как разговоры о походе на Священный град. Оно бы, думаю, избрало путь мирного приумножения союзников — скажем, зазывать в королевство независимые вельможные дома Вольных городов.
Грядущее в виде сосуществования, похоже, тоже нельзя назвать совсем уж невозможным.
Пока я думал об этом, Император Джинкаен глубоко вдохнул, а затем медленно выдохнул. Мне почудилось, что воздух слегка переменился.
— Раз начал, то и завершу. И всё же — сколько времени осталось этому телу?.. Нет того, кто не обратится в прах; таков неизменный закон.
Хотя он говорил о собственном смертном часе, тон Императора Джинкаена был весёлым.
— Не обращается в прах воля человека. …Но того, кто наследовал бы волю покорения, не сыскать. Досадно.
Так вот почему он передал мне грезу бабушки о тройном сосуществовании.
Именно оттого, что конец жизни наконец замаячил впереди, он и дошёл до того, чтобы отказаться от покорения материка — а оно всё равно лишь греза. Вручить следующему поколению мечтание, в котором возможность завершить смутный век не равна нулю, и наметить путь к концу… не в этом ли дело?
— Тройное сосуществование… ныне течение времени понемногу приближается к этой форме. Королевство исправно наращивает силу, а жрецы, в сравнении с былым, вернули себе куда больше мощи.
В не столь отдалённом будущем Священный Навенфос явит свою власть на юге материка, — сказал Император Джинкаен. И что к тому времени вельможной стороне нужно успеть приготовиться.
Похоже, разговор сворачивает в хлопотную сторону.
— Можно сказать, что путь потеряла лишь империя. …Что и говорить, вы натворили дел в своё удовольствие. Просто-напросто — великолепно.
Он не гневался и не язвил. Это были слова чистой похвалы.
Дед, что, как и в молодости, продолжал копить победу за победой на ратном поле; отец, что не жалел никаких козней и разнёс империю в клочья; и я, нанёсший решающий удар Дому Шпиазейк, — троим нам от всего сердца воздавалась хвала.
Быть может, это врождённый склад его натуры, но было в этом что-то сухое и освежающе-ясное. Я ощутил величину его души.
— Исход решён. Дальнейшая распря будет бесполезна. Ныне и должно завершить смуту империи и начать следующее.
Оставь Дом Корденц как есть — и есть опасность, что империю растерзают ещё пуще прежнего. Дескать, ваши прежние подвиги превосходны, но дальше уже хватит, будь добр.
Изрядно уступчивое высказывание в нашу сторону. Человеку с ратной жилкой, видно, всё-таки вернее всего явить воинскую силу.
— Раздор между Корденц и Шпиазейк рано или поздно породит новую распрю. А потому потребно достаточное лечение.
Оставь эти два дома в покое — и они снова тут же затеют драку, а потому он встанет между ними. Меня отчётливо держат за возмутителя спокойствия, но говорит он, по-моему, верно.
— Силтрин — моя внучка, и она же внучка Аргиниса. Ферольт тоже не сможет пренебречь этим.
Если Император Джинкаен открыто признает её внучкой, это должно породить немалую политическую силу.
— Я желаю, чтобы ты взял её в жёны и чтобы Корденц ныне вновь вернулся в империю.
Возьми Силтрин, подчини империю и покори материк… — предложение куда более реалистичное, чем что-либо в этом роде.
В конечном счёте он, видно, полагает, что сосуществование королевского вельможи Дома Корденц и имперского вельможи Дома Шпиазейк невозможно. Оттого он и велит: пусть оба станут имперскими вельможами и хоть немного убавят трения.
И вернуть отнятые бывшие владения Шпиазейк не потребуют, и заполучить уступку земель с гарантией империи тоже недурно. Если он готов приготовить для меня столь достойное положение, как имперский вельможа Империи Джинкаен, глава герцогского Дома Корденц, то предложение и не худое.
Но прими я это как есть — и хлопот вылезет гора.
Прежде всего, отношения с Королевством Левиос бесповоротно испортятся. От вельмож королевства непременно посыплется всякое: мол, Корденц Уилк наследовал волю первого императора, или вот-вот двинется покорять материк, и прочее в этом духе.
И, увлечённая этим, партийная знать — южные да западные вельможи — раззадорится не на шутку. Вторжение в королевство того гляди явочным порядком станет предрешённым делом. Ничего путного из этого точно не выйдет.
И самая большая тревога — это дарования Императора Ферольта.
Достанет ли у него широты души, чтобы принять Дом Корденц, который всё это время бесчинствовал напропалую, — вот этого-то и не понять. Да и вообще непонятно, что у него на уме.
Тройное сосуществование и то не состоится, будь император глупцом.
Насколько можно доверять нынешнему императору, как поведёт дело Император Джинкаен — вот в чём главная закавыка.
С бухты-барахты хвататься за это предложение нельзя.