Глава 205. На следующее утро

Пробуждение было великолепным.

Похоже, вместе с извергнутой спермой — накопившейся и загустевшей, как ил, — прекрасно выветрился и весь стресс. Давно я не испытывал такой бодрости.

Всё-таки секс — это хорошо. Он делает жизнь богаче.

Я открыл окно, и передо мной раскинулось безоблачное ясное утро.

В высоком небе, где к синеве примешивалось белое сияние, чудилось предвестие какого-то светлого будущего.

Быть может, некогда и первый король Левиос смотрел на это самое небо.

— М-м?.. Ярко…

Услышав голос за спиной, я обернулся.

На кровати, из которой я только что вылез, вздымался высокий холм из одеяла.

Этот холм медленно задвигался вверх-вниз и вправо-влево, и в следующий миг, с шелестом откинув одеяло, приподнялась верхняя половина тела одной девушки.

— …М-молодой господин?!

— Оставайся как есть.

Торопливо прикрывая грудь одеялом, она была той самой местной горничной, что прошлым вечером проводила меня в комнату Евы.

— Прошлой ночью было и вправду хорошо.

— …Это… то есть… я польщена. Да…

Я подошёл к кровати, присел рядом с ней и легонько поцеловал её в щёку и в лоб.

Вот так, едва проснувшись, касаться женского тела — это и есть истинное наслаждение сексом.

Возвращаясь к прошлой ночи: наигравшись с Евой вдоволь, я велел этой горничной прибрать за мной.

Ева в конце концов проспала до самого конца, так что осознать, что её изнасиловали, она не должна.

Однако, проснувшись поутру и обнаружив всё тело задубевшим от слюны и спермы, она поняла бы, что с ней что-то произошло. Снова искупать её и стереть все следы — это само собой разумеющаяся предусмотрительность.

Более того, лишь доведя дело до этого, секс со спящей наконец обретает завершённую форму. Не сделать этого попросту нельзя.

Горничная почему-то просияла от радости и исполнила моё указание.

Быть может, трезвый после эякуляции ум обостряет чутьё: я ощутил сильное недоумение от её поведения и чуть более резким тоном, наполовину с укором, потребовал объяснить, чему она так обрадовалась.

Тогда она, плача, стала оправдываться и созналась, что собиралась пустить сперму в дело повторно. Похоже, она сочла, что командировка в столицу — это отличный шанс зачать дитя от порождённого предка.

Как бы это сказать — поведение точь-в-точь как у окончательно свихнувшейся преследовательницы, но по меркам дочери рыцарского дома это заслуживает оценки «весьма похвальная инициатива!». Культура — вещь поистине жуткая.

Однако это деяние ни в коем случае не должно было раскрыться передо мной. У чувствительного к вопросам пола аристократа из-за такого могла бы даже наступить импотенция. Подними я шум — это стало бы промахом такого масштаба, что вина легла бы и на её родной дом, и на самих рыцарей.

Разумеется, я не собираюсь поднимать шум из-за подобной ерунды. Да и вообще — если бы рыцари явились извиняться за мою сперму, с каким лицом мне их встречать? Скорее уж от таких извинений и наступит импотенция.

Впрочем, возможно, местная горничная как раз потому и созналась начистоту, что знала мой нрав и распущенность моей нижней половины — рассчитывала, что как-нибудь обойдётся.

Я оставил этот случай без последствий, а взамен велел ей составить мне компанию на ночь.

После секса мне хочется засыпать, обнимая женское тело, но спать в обнимку с Евой было нельзя, так что требовалось другое тело взамен.

Вот так обработку Евы я поручил другой горничной, а эту «горничную-перерабатывательницу спермы», то есть местную горничную, затащил в свою комнату в качестве живой подушки-обнимашки… но стоило нам оказаться в постели, как в паху, который, казалось бы, я уже осушил дочиста, вновь взыграл боевой дух.

Как бы то ни было, для обоих всё вышло к лучшему.

— Сейчас я приготовлю вам одежду для смены.

— Погоди-ка.

Серьёзная девушка. Хоть и лежит в постели, а поведение уже сделалось горничным.

Возможно, с её точки зрения вчерашняя близость была лишь актом моей милости.

— Ведь прошлой ночью удалось всего один раз.

Грудь у неё была бедна, зато попка — упругая, мясистая маленькая попка — оказалась поистине хороша. По виду я счёл её девицей и без груди, и без зада, но теперь ясно понял: зад оценить на глаз на удивление трудно. Едва не совершил ошибку — не «не люблю, потому что не пробовал», а «не люблю, потому что не пощупал». Отныне, если попадётся горничная с хорошеньким лицом, я буду для начала щупать, даже если на вид она невзрачна.

Я развернулся боком к ней, чтобы был виден мой стоящий с утра член. Мой силуэт должен был напоминать перевёрнутую вверх ногами букву «Т».

— Ах… ♡

Всё-таки вот так демонстрировать мужской орган и видеть отклик — это хорошо.

Такое удовольствие уж никак не получишь от секса со спящей.

Хоть это и было буквально «вчера на сегодня», с утра я сумел кончить дважды. Порой я и сам ужасаюсь этой юной восстановительной силе.

Как мышцы разрастаются оттого, что на тренировках истязаешь тело, так и мои яйца, казалось, крепнут с каждым разом, что я занимаюсь сексом.

Что мне делать, если однажды производство спермы уже нельзя будет остановить и придётся жить, постоянно ею подтекая?

Оставив местную горничную в комнате, я двинулся по коридору.

Роль провожатого исполнял чиновник из числа руководящих кадров Дома Корденц.

— Прошу вас, сюда.

— …Ещё только раннее утро, а всё уже готово?

— Она изначально ранняя пташка. Когда мы послали известить о вашем визите, она уже была на ногах.

Пока мы так беседовали, добрались до самой дальней комнаты особняка Корденц.

Трое военных, несших караул, поднялись со стульев и молча отдали мне поклон.

— Прошу, проходите внутрь.

— Да.

Военный отворил дверь, и я вместе с чиновником прошёл в помещение.

В тот же миг я кожей лица ощутил спёртый, застоявшийся сырой воздух. Эта комната не выходила наружу, и окон в ней не было — оттого, должно быть, и создавалась такая обстановка.

Едва чиновник активировал магию освещения, как военный затворил за нами дверь.

— Я ждала вас.

Из тусклого сумрака выступила женщина и учтиво нас поприветствовала, склонившись в поклоне.

Целью моего прихода сюда была встреча с ней.

— Прости, что доставляю тебе неудобства, заперев в такой тесной каморке, Синтия.

— Нет, мне довольно и того, что вы проявляете обо мне подобную заботу.

Одной из дипломатических карт, что Дом Корденц приготовил к столичным светским делам, была Синтия — бывшая жрица низшего ранга Священной коллегии религии Зес.

Само её существование было тайной из тайн, и, опасаясь возможного бегства, её держали под домашним арестом в таком вот месте. Ведь здесь, в столице Левиос земель Левиос, находился, можно сказать, самый центр антижреческих настроений. Если бы стало известно, что сюда привезли жрицу, ничего хорошего это не сулило.

Говорят, во время переезда она притворялась чиновницей-женщиной, но где именно она пряталась — я так и не понял, ни разу не видел её воочию.

Решение привезти Синтию принадлежало отцу.

О вторжении в Священный Навенфос поговаривали давно, но, по словам отца, в последнее время Дом Левиос заметно загорелся этой затеей. Судя по всему, они то и дело устраивают собрания с аристократическими домами, близкими к королевской семье.

Разумеется, для Дома Корденц во главе угла стоит нежелание в это ввязываться — ведь предстоит война против Шпиазейка.

Однако аристократическая дипломатия такова, что никогда не знаешь, что случится. Повсюду царит своя атмосфера, свой настрой.

На случай, если разговоры о вторжении в Священный Навенфос всё же разгорятся, нужен был последний тормоз.

«— Пожалуй, во вторжении в святой град есть резон. В прошлом году агенты Священной коллегии религии Зес едва не устроили нападение на нашу вотчину — город Нюнери. Мне и в кошмаре не могло присниться, что прямо внутри владений выращивают благословенное дитя с антиаристократическими идеями. К счастью, я был в замке и сумел немедленно принять меры, но, право, хорошо, что я не отлучился. Как и говорит Дом Левиос, жрецам в не столь отдалённом будущем потребуется кара —»

Вот примерно что отец собирается заявить, если понадобится.

Аристократы королевства в основе своей действуют, ставя безопасность собственных владений превыше всего.

Услышав слова отца, всякий забеспокоится, не ведут ли жреческие силы террористическую деятельность у него под самым носом, и настрой на поход разом улетучится.

Каждому аристократу придётся бросить войска на прочёсывание собственных владений, так что план вторжения удастся отложить на несколько лет. Отец рассчитывает на скоротечную решающую войну с Домом Шпиазейк, и такой отсрочки ему вполне хватит.

Отец велел не трогать Синтию, и это тоже понятная предосторожность. Ведь если свидетельница выйдет с раздувшимся животом, убедительности в её словах будет маловато.

Разумеется, Синтия — это джокер, и лучше бы приберечь её в руках до самого конца. Разыграть её — значит наверняка добиться отсрочки, но тогда и мнение Дома Левиос о нас испортится.

— Итак, с каким делом вы пожаловали сегодня?

Усевшись за приготовленный стол, я без обиняков изложил цель визита.

— Хочу расспросить тебя о религии Зес.

— Если я хоть чем-то могу быть вам полезна — всё, что угодно.

Теперь, когда версия об Орсиан как о первопредке всё более вероятна, мне нужно хоть немного сведений о его истинной природе.

О первопредке — существе, лежащем в самой основе религии Зес, — вряд ли найдётся более надёжный знаток, чем она. Ведь в научном заведении святого града она специализировалась на учении о религии Зес в целом.

— Как думаешь, может ли первопредок вновь явиться в этот мир?

— Вы имеете в виду, что явит себя духовное тело первопредка Зеса? Или же что первопредок как род вновь родится в облике человека?

Сомнительный дух Зес меня не интересует, я ответил, что имею в виду второе.

Тогда Синтия ответила как о чём-то само собой разумеющемся.

— Это вполне возможно. Сколько именно тысячелетий на то потребуется — постичь человеческому разуму не дано, но по воле духов высшее благословение вновь может быть даровано человеческому дитяти.

Этот ответ немного удивил меня.

Я полагал, что подлинным первопредком признаётся лишь основатель, господин Зес, а всех прочих отвергают как самозванцев. Ведь религиозной организации выгоднее полностью всё отрицать и устранять внезапно появившихся первопредков, чем признавать их и позволять расшатывать порядок, — так меньше ущерба.

Подумав, что это, пожалуй, немного невежливо, я всё же решил напрямую высказать ей своё сомнение.

Она не выказала ни малейшего недовольства и мягким тоном принялась меня наставлять.

— Духи даруют благословение по собственной прихоти. То, что дитя главного предка рождается среди простого люда, — всё это лишь случайность, и по сути своей никакого значения не имеет. И с дитятей первопредка то же самое: даже если завтра оно родится, это не означает, что в его душу вписано некое великое предназначение. Именно поэтому нам нет нужды ни попусту его устранять, ни упорно отрицать, что оно первопредок.

— Это личное толкование Синтии?

— Это официальная точка зрения. Из священного писания её вычитать нелегко, но она прямо изложена в одном из апокрифов — документе, что оставил первопредок Зес. Ныне он сведён в книгу, и, если представится случай, я смела бы порекомендовать вам, господин Уилк, прочесть его. В научных кругах эта точка зрения зовётся теорией рождения без предназначения, это учение, которое утвердил первопредок Зес и…

Первопредок и главный предок рождаются лишь по случайности, и одно лишь рождение ещё не делает их великими существами… Раз уж об этом нарочно говорит сам основатель, господин Зес, за этим наверняка кроется какой-то расчёт.

— Рождение — лишь случайность… не может быть пророком духов… вот как.

В этом виделась сильная настороженность по отношению к первопредку, которому суждено однажды родиться.

Не предвидел ли господин Зес, что в будущем родится кто-то того же рода, что и он сам? И, похоже, чтобы это существо не причинило вреда Священной коллегии религии Зес, он оставил своё суждение как завещание.

Что будет, если поклонение самому господину Зесу зайдёт слишком далеко и обожествят уже самый род первопредков как таковой? Тогда случайно родившееся в будущем дитя первопредка рискует получить безусловную поддержку.

И без того на континенте Эллуо сильных существ склонны превозносить. А дальше жрецы разделятся на фракции — тех, кто возносит его на пьедестал, и тех, кто отрицает.

А это проблема, которой следует избегать ради сохранения громадной организации.

— Если бы дитя первопредка объявилось прямо сейчас, как, по-твоему, Синтии следовало бы поступить?

— Полагаю, следовало бы наставить его в том, каким надлежит быть первопредку, и помочь ему пойти по праведному пути. Будь то первопредок или главный предок — придать смысл всякой душе, лишённой предназначения, и есть роль, дарованная нам первопредком Зесом. И если мне выпадет причастность к наставлению дитяти, принявшего высшее благословение, для верующей нет большей чести.

Первопредок — не предмет поклонения, а предмет наставления; найдёшь — обрати в верующего… не в этом ли подлинный замысел господина Зеса?

— Но ведь в момент рождения он — существо, лишённое всякого предназначения? Мне кажется, между ним и главным предком или рабским предком разницы немного, — и всё же наставлять первопредка есть честь для верующей?

— Разумеется. Ведь по воле духов он обрёл высшее тело, стоящее над всеми людьми, а значит, надлежит, чтобы в нём воцарилась и наивысшая душа, достойная этого тела.

Высшее тело и наивысшая душа.

Едва родившийся первопредок — существо высшее, но ещё не наивысшее.

То, что первопредок сильнейший, отрицать невозможно, так признаем это сразу, — но слепо боготворить этого человека не позволено.

…Превосходство плоти не означает признания самой личности — вот к чему всё сводится.

Быть может, теория рождения без предназначения — это тормоз, призванный не допустить появления жрецов, слепо боготворящих первопредка.

Того, что господин Зес остерегался рождения первопредка, как обоснования недостаточно. И всё же мне показалось, что я сумел принять реальность существования рода первопредков.

После соприкосновения с Орсиан я уже нутром убедился в существовании первопредка. Но ставить точку на одном лишь «как-то так» было мне до крайности не по себе.

Пусть это и казуистика, но, сумев объяснить это словами, я наконец почувствовал, что всё встало на свои места.

— Вот оно как.

К тому же выяснилось, что даже если явится существо-первопредок, у жреческих сил есть простор, чтобы его принять.

Раздумывая о дальнейшем противостоянии с Орсиан, я понял, что это ценное приобретение.

— Кстати, у меня вопрос: существует ли какой-нибудь способ распознать первопредка?

— Нет.

— Например, что у него тот же цвет волос или глаз, что у Зеса…

— Есть и такое учение. Но и у него нет под собой никаких оснований, так что полагаться на него, полагаю, вряд ли стоит.

После господина Зеса рождение первопредков не подтверждалось. Оттого исследования о том, как распознать первопредка, превратились в область по принципу «кто первый сказал, тот и прав».

К тому же, — продолжила она.

— Способа определить нет, но в дневниках жрецов, живших в эпоху первопредка Зеса, все как один пишут: «Встретишь — сразу поймёшь».

Иными словами, «не думай — чувствуй».

Но, как ни странно, это оказалось верным. Ведь когда я вплотную столкнулся с Орсиан, я нутром понял, что качество её магической силы не свойственно главному предку.

Если бы Орсиан смирно вышла в свет и хотя бы немного поболтала, многие аристократы усомнились бы, главный ли предок её род. А куда приведёт это размышление — что окажется на конце этой цепочки, — легендарный род первопредков, и говорить нечего.

— …Однако что за штука — в святом граде, оказывается, широка свобода в делах учёности. Раз это дневники жрецов той эпохи, это ведь должны быть довольно древние и ценные материалы? И их открывают даже жрецам низшего ранга — пусть и ради исследований?

— Нет, я лишь слышала об этом от достопочтенной святой жрицы, а самого подлинника не видела. В особенности личные дневники жрецов по большей части передаются из поколения в поколение в старинных домах и вовсе не открыты для широкой публики.

И то верно. Пусть с официальными материалами дело обстоит иначе, но личные дневники, надо думать, остаются в семье.

— Родной дом нынешней святой жрицы — Дом Катреарк, не так ли? В таком случае в древних материалах у них недостатка не будет. Ведь это истинный первоисток, святая династия Катреарк.

Дом Катреарк, ведущий начало от родной дочери господина Зеса, — знатнейший из знатнейших домов Священного Навенфоса.

Его история насчитывает, если прикинуть попросту, около семисот лет; это род, что дал множество верховных жрецов и святых жриц, и не будет преувеличением сказать, что ему ведом весь путь Священной коллегии религии Зес.

Отделившихся боковых ветвей у него немало, но родной дом нынешней святой жрицы Роны — прямая линия от самого первого поколения.

— Да. Мне весьма неловко говорить о подобном… но нынешняя достопочтенная святая жрица наделена преисполненным милосердия, благородным духом, а её благочестивое отношение к священному писанию поистине… право, оно напоминает первую святую жрицу — святую Катреарк…

Опять началось.

С тех пор как я стал брать у Синтии уроки по священному писанию, я пережил это уже не раз: стоит заговорить о святой жрице, как она тут же в одиночку сворачивает куда-то совсем в иную сторону.

С её точки зрения она, должно быть, проповедует аристократу, сколь прекрасны религия Зес и святая жрица — символ этой веры, но, право, странное дело: в отличие от проповеди по писанию тут изрядно примешиваются собственные чувства Синтии, и оттого как рассказ это совершенно неинтересно.

Всё равно что фанат, восторженно разглагольствующий о том, что любит. Только и остаётся, что поддакивать: «ага», «вот как».

Уловив миг, когда болтовня о святой жрице ненадолго прервалась, я вклинил другую тему. Не хочу тратить время на такие разговоры с раннего утра.

— Ясно. Тогда для жреца низшего ранга, чтобы жить как исследователь, ключом, похоже, становится выбор покровителя из числа жрецов высшего ранга. Важно приглянуться дому, где хранится много материалов.

— …Д-да, вы правы. Собственно, с тех пор как я оказалась под началом достопочтенной святой жрицы, товарищи, что остались числиться исследователями, не раз обращались ко мне с просьбой познакомить их с материалами. В Доме Катреарк хранится и множество книг, что оставили в древние времена люди Мисао, так что для тех, кто пытается изучать языки и историю, это было заманчиво.

Вот уж поистине славный дом. Если вторжение в Священный Навенфос обернётся явью и мне волей-неволей придётся вступить в войну, пусть Армия Корденц главные силы бросит на грабёж — то есть, я хотел сказать, на охрану культурного достояния.

А когда будем штурмовать Дом Катреарк, не заставить ли Синтию быть проводницей?

— Исследователям в этой области, похоже, нелегко налаживать связи со старинными домами. Приходится держаться даже за самую хилую ниточку.

Как бы это сказать — история вроде той, когда выиграл в лотерею и разом обзавёлся кучей родни.

Спросив ради пробы, я выяснил, что обращались к ней, как и следовало ожидать, по большей части однокурсники, с которыми в студенческие годы она почти и не разговаривала.

— …Поэтому просьб я почти не принимала. Разве что замолвила словечко за нескольких друзей, что подались в судебное управление.

— Судебное управление? Административный орган, что издаёт законы?

— Да, именно так. Законы святого града испытали сильное влияние правовой системы, которой обладали люди Мисао, так что порой, чтобы прикоснуться к лежащей в её основе мысли, требуются материалы прошлого.

— Хо, впервые слышу.

— Об этом почти не знает никто, кроме причастных. В студенческие годы товарищи, изучавшие право, несколько раз просили у меня совета по заданиям, связанным с составлением законов. Тогда-то мне и рассказали о правовой системе святого града.

Специализация Синтии — исследование религии Зес. Если провести японскую аналогию, это всё равно что студент юридического факультета просит совета по заданию у студента богословского.

— Отчего же для задания по праву понадобился совет Синтии?

— Оттого что нужно проверить, не противоречит ли закон священному писанию.

Что ж, примерно так я и думал.

Закон святого града, судя по всему, стоит ниже священного писания.

Прежде всего священное писание — это великий первопринцип, а законы должны устанавливаться так, чтобы ему не противоречить. В известном смысле это близко к отношению между конституцией и обычными законами.

Вот оно как; тогда неудивительно, что студенты, что метят в правоведы, идут за советом по заданиям к Синтии. Ведь она правоверная до мозга костей поборница веры, для однокурсников — надёжная отличница.

Помогая с заданиями, Синтия, говорят, и сама неплохо поднаторела в правоведении континента Эллуо в целом.

И, послушав несколько её рассказов, я понял, что в святом граде судебная система выстроена довольно основательно.

— Закон, значит…

По сравнению с землями Корденц в святом граде закон, похоже, выстроен чётко. Оттого ли, что существует незыблемый столп — священное писание, но в законах мало противоречий и есть единство. Пожалуй, его можно назвать городом правового порядка.

С другой стороны, в землях Корденц… вернее, в аристократических владениях вообще, роль, соответствующую священному писанию, берёт на себя лично сам аристократ — глава дома. Оттого с каждым поколением в мелочах возникают противоречия, и неизбежно появляются размытые места.

Что ещё хуже, если владения поручены рыцарям, то столпов становится два — аристократ и рыцарь. Основные начала следуют столпу-сюзерену, но своеобразная рыцарская мысль об управлении делает закон ещё уродливее.

Выразиться начистоту — законы, что устанавливают аристократы, определяются на глазок, по наитию.

Чтобы пережить суровую эпоху войн, возможно, и требовались молниеносные решения и жёсткая власть в духе правления по личному произволу. Но если задуматься о том, что впредь континент, вероятно, будет стабилизироваться, начинает казаться, что продолжать нынешнюю правовую систему Дома Корденц неэффективно.

— Господин Уилк?

Впрочем, насильно менять это, пожалуй, лучше не стоит. У рыцарей ведь тоже есть свои доводы, да и торопиться с реформами, думаю, ни к чему.

Да и, откровенно говоря, у меня нет ни смелости, ни упорства ломать то, что и так исправно работает. Да здравствует принцип «не буди лихо, пока оно тихо».

Такие вещи разумнее обкатывать в городе Намбонан, советуясь с окружением, и, глядя на отклик, внедрять понемногу.

— …Я немного задумался.

После этого я ещё какое-то время расспрашивал Синтию о первопредке, но новых сведений не добыл.

Напоследок я вдоволь налюбовался пышной грудью, распиравшей платье до трещин и заявлявшей о себе, и попрощался.

Выйдя из комнаты и шагая по коридору, я размышлял.

Эта грудь — нечто потрясающее.

Даже среди всех женщин, что я встречал доныне, она в ином разряде — грудь, превзошедшая все мои ожидания. Если сравнивать со зрелым магическим зверем, то одна лишь Синтия — угроза первого класса; нет, вот это и есть настоящая «классификация по обхвату груди».

Нельзя ли как-нибудь эту грудь потрогать?

Остановился бы я на этой мысли — так нет, в следующий миг меня осенило. Меня угораздило это понять.

А что, если вчера Синтия тоже лишилась чувств от устрашения Орсиан? Если так, то её тело было в полном моём распоряжении. Семяизвержение внутрь я, конечно, устроить не сумел бы, но пососать грудь живьём — за это, поди, кара бы не постигла.

Вот незадача.

— …Ах…

— Молодой господин? Что-то случилось?

— Ничего…

Сражённый раскаянием и отчаянием, я вошёл в большой зал, где уже был накрыт завтрак.

Оттого, должно быть, что я заболтался с Синтией, помещение благодаря солнцу немного, но всё же прогрелось.

Ведомый слугой, я занял своё место.

— А отец?

Сколько ни смотри на расставленную посуду, прибора для отца не приготовлено. Стало быть, велено есть в одиночку.

Я спросил о том, вернулся ли отец домой прошлой ночью.

— Господин изволили вернуться прошлой ночью, глубоко за полночь.

И до сих пор спит. Судя по словам слуги, скорее не глубокой ночью, а под самое утро.

Если рассуждать с точки зрения жителя континента Эллуо, который в основе своей заканчивает дела с закатом, сверхурочная работа отца — нечто выдающееся.

По словам слуги, сегодня собрания фракции Корденц нет. Похоже, сегодня удастся спокойно поговорить с отцом.

— О, с утра морской лещ?

Меню завтрака составляли чёрный хлеб, бобовый суп, салат из корнеплодов и жаренный на соли морской лещ — набор, что для бывшего японца выглядел довольно странно.

Впрочем, он лишь видом и вкусом похож на морского леща и не обязательно тот же рыб, что на Земле. Как всегда, я самовольно перевожу его название на японский.

— Только что доставлено от Дома Левиос. Молодой господин особенно изволили любить эту морскую рыбу, вот и приготовили в спешке.

Слуга сказал, что из-за вчерашнего нападения Орсиан я, надо думать, немало раздосадован на Дом Левиос, и они, видимо, явились задобрить меня.

Земли Левиос на северо-востоке выходят к морю, оттого рыбы и морепродуктов там добывают в изобилии.

Учитывая, что противоположный берег — Земля тумана, можно было бы подумать, что море загрязнено, но, то ли из-за течений, влияние магических зверей на побережье земель Левиос, говорят, слабее, чем на побережье земель Милендорва.

Если задуматься, землям Левиос изрядно повезло. Хотя они по суше граничат с Землёй тумана, на них не так набрасываются зрелые магические звери, как на земли Атерахан, и побережье не загрязнено так, как в землях Милендорва. Немудрено, что они обрели силу могущественного аристократического дома.

Оттого Дом Левиос владеет крупными городами и на побережье. Само собой, тракты у них благоустроены, а благодаря магическому охлаждению даже знать, живя во внутренних землях, может наслаждаться свежими дарами моря.

И рыбой, что я вроде бы видел на Земле, и рыбой явно подозрительного вида — всем съедобным меня вдоволь угостили за время пребывания в городе Карахнассо.

— И вправду, я ведь говорил людям Дома Левиос, что вкуснее всего был морской лещ, жаренный на соли. …Будь у меня соевый соус, я насладился бы сырой рыбой куда больше.

В прибрежных районах земель Левиос, похоже, существует обычай есть рыбу сырой. За время пребывания в городе Карахнассо сырая рыба один раз оказалась на столе.

Только вот, к сожалению, соевого соуса не было, и подали её в таком виде: с солью, растительным маслом да натёртыми пряными кореньями. Свежо и вкусно, но всё же к сырой рыбе просится соевый соус.

В своё время я в Гильдии первопроходцев затевал изготовить соевый соус, но соя лишь сгнила, и на том всё кончилось. И где вообще водятся эти дрожжевые грибки? Натто-то из соломы получилось без проблем, так что и грибки где-нибудь да есть, — так мне сдаётся.

К слову, без соевого соуса я натто есть не могу, так что с тех пор ни разу его не готовил. Отзывы работников, что его пробовали, тоже были хуже некуда.

— Приправа, что позволяет вкусно есть ту сырую рыбу, — поистине точно волшебная.

Ни этот чиновник, что так сказал, ни отец сырую рыбу не ели.

Земли Корденц — внутренние, и из рыбы там едят жаренную речную. Для коренного жителя земель Корденц сырая рыба, похоже, из тех блюд, от которых лучше воздержаться.

— …Да, вкусно. Всё-таки свежая рыба хороша.

Пока я продолжал этот странный завтрак — есть хлеб с белым мясом морского леща, — из глубины особняка донёсся суетливый грохот: бам-бам.

— Что такое?

— Слушаюсь. Похоже, госпожа Ева изволила проснуться.

Коротко произнёс это стоявший позади меня охранник. Должно быть, отследил магией обнаружения.

Сейчас я отключил слабенькое магическое обнаружение, что обычно держу постоянно активным, а потому знать этого не могу. Сейчас хочу хоть немного сэкономить и наполнить внутреннюю магию. Ведь неизвестно, когда снова заявится эта дура Орсиан.

Пожалуй, я и сам смеюсь над собой — не слишком ли перепугался, но пугает как раз то, что нельзя поручиться, будто она не нагрянет как ни в чём не бывало.

— Ева, значит.

Не поднялась ли она с утра в панику оттого, что раскрылся вчерашний секс со спящей? Если так, надо придумать, как отвертеться.

Пока я, обдумывая отговорки, жевал хлеб, дверь большого зала грубо распахнулась, и, немного сбив дыхание, появилась Ева.

Тёмно-медовые волосы после сна торчали вихрами во все стороны. После близости её, надо думать, переодели, прибирая следы, — она была в ночной сорочке. Вид такой, будто она только что встала с постели.

Она пристально уставилась в мою сторону и так и застыла. Ещё бы — на неё устремились взгляды всех, кто был в зале: и военных, и чиновников, и слуг.

— Ведите себя тихо.

— Ой?!

Горничная, стоявшая у самой двери, резко одёрнула Еву за её невоспитанность. Ева втянула голову в плечи и зажмурилась.

— Молодой господин изволят трапезничать. Прошу наружу.

Эта горничная приложила руку к затылку Евы и попыталась вывести её из зала. Отчего-то в голове мелькнула картина, как кошка-мать подхватывает котёнка за шкирку и утаскивает. С точки зрения Евы её сейчас ждёт время устрашающих нотаций, но её нелепые, будто расслабленные движения были отчего-то забавны.

Однако мне было любопытнее, зачем Ева примчалась. Я велел кошке-матери оставить котёнка в зале.

— С самого утра переполох, Ева. Что-то случилось?

Едва ли она скажет что-нибудь вроде: «Знаете, я проснулась утром, а соски и промежность ужасно болят, наверняка меня во сне трахнули, чтобы обрюхатить…»

Стоило поманить пальцем, как она мелкими шажками засеменила ко мне; видно, что настороженности ко мне у неё стало заметно меньше.

— Э-это…

Ева остановилась на расстоянии, где, будь мои руки раза в два длиннее, я дотянулся бы до её груди, и открыла рот.

— …А где… злой дух?..

При этих словах лица горничных в зале посуровели.

Пусть та и злоумышленница-нападавшая, но называть принцессу чужого дома «злым духом» — верх дурного тона. Услышь это в другом месте, на Еву могла бы обрушиться не самая лёгкая кара.

Даже без отношений господина и слуги между главным предком и порождённым предком существует абсолютная иерархия силы. Орсиан, вероятно, первопредок, а Ева — из Эльфов, но, если судить по объёму магической силы, здесь можно усмотреть такую же иерархию.

Однако читать здесь нотации без толку. Это работа горничных.

— Принцессу Орсиан я прогнал.

Как о чём-то само собой разумеющемся, с полным превосходством, я ответил на её вопрос.

— Что?!

— Я на неё зыркнул — и она, распустив нюни, сбежала.

Я не солгал ни словом. То, что Орсиан с рёвом убралась восвояси, — чистая правда.

Ева, словно не веря этому, так и застыла с разинутым ртом, а затем принялась крутить головой из стороны в сторону, вглядываясь в лица военных и горничных.

— Ты примчалась сюда, чтобы это проверить?

Она вновь пристально посмотрела на меня и, чуть потупившись, ответила.

— …………С-страшно…

— Принцесса Орсиан?

Ева мелко-мелко закивала.

Так, значит, дело не во мне.

— И поэтому ты прибежала ко мне?

Кив-кив-кив.

Подавшись вперёд, она несколько раз кивнула.

Казалось бы, языком сказать проще, но, видно, от того, что сейчас на неё устремлены взгляды всех в зале, она вся напряглась, и даже дышать ей было явно тяжело.

Она чуть пригнулась, всматриваясь в меня снизу вверх.

— …Вы сказали, что защитите… п-поэтому…

…Я решила попробовать поверить.

Так медленно шевельнулись её маленькие губы.

Вопреки словам, Ева съёжилась так, что, казалось, вот-вот задрожит.

В глубине души она, должно быть, всё ещё испытывает передо мной страх, но, подавляя его, собрав всё мужество, пытается поверить.

Её маленькие, крепко сжатые кулачки побелели так, что под кожей проступили кости, — словно выдавая, до чего она напряжена.

…Какая же она трогательная.

Хочу окружить нежностью и защитить эту хрупкую девочку. Это чувство поднималось из самой глубины сердца.

Будь моя воля, я бы прямо сейчас крепко-крепко её обнял. Но это чувство, что она сейчас отчаянно из себя выдавливает, коснись его неосторожно — и оно разлетится вдребезги, хрупкое, как стекло.

Я стиснул кулаки не слабее, чем Ева, и, стискивая зубы, изо всех сил старался сдержаться.

— Разумеется. Ведь Ева — моя дорогая… Ева. Само собой, я тебя защищу.

Дорогая рабыня, дорогая женщина — сообразив, что и то и другое произнести опасно, я в итоге выпалил нечто бессмысленное.

Что за «дорогая Ева» такое?.. Любопытно, а существует ли «недорогая Ева».

Но, похоже, как ответ это оказалось не ошибкой. Она с облегчением расплылась в мягкой улыбке.

— Ну как, с телом всё в порядке? Ты ведь лишалась чувств.

Впрочем, самое-то важное как раз и случилось после того, как она лишилась чувств.

— Да, всё хорошо.

Похлопав себя тут и там по телу, Ева заявила это уверенно.

То ли благодаря восстановительной силе, свойственной обладателям магии, но на теле, которое прошлой ночью я нещадно обсасывал, наяривал и в которое пять заходов подряд изливал семя, никаких отклонений, говорят, нет.

Тут Ева сделала ко мне шаг.

— Спасибо вам. За то, что защитили от злого духа.

Благодарственный поклон вышел немного неуклюжим, но на проходной балл сгодился.

А главное — то, что на лице у неё естественная улыбка, и то, что она сумела сама, по своей воле, как подобает, сказать спасибо, произвело на меня искренне приятное впечатление.

Молодец, молодец, сегодня я снова пропитаю тебя магией, окрашенной приязнью. С этой мыслью я пальцем поманил Еву подойти ближе.

— М-м, что такое?

В последнее время, когда я собирался её погладить, Ева молча чуть склоняла голову. Но сегодня она не подходила ко мне и головы не склоняла. А так мне, сидящему на стуле, гладить её по голове неудобно.

Прежде чем я успел её окликнуть, она мелкими шажками сделала шаг, другой вперёд и там остановилась. И вновь пристально уставилась на меня.

Зелёные глаза с оттенком какой-то затаённой муки смотрели прямо на меня.

И вот в следующий миг это произошло.

Мне почудилось, будто сердцевину моего существа, внешнюю оболочку души, погладили мягкой рукой.

Ощущение было бледным, вот-вот готовым угаснуть, но, поскольку я испытал это однажды, я тотчас сумел добраться до его сути.

Это распространение магии приязни.

— Ева?

— …Ах…!

Ева с мучительным выражением лица неотрывно смотрела на меня. Нет, не просто смотрела — вернее сказать, впивалась взглядом.

Магию приязни я ощутил лишь на краткий миг, да и объём её был совсем ничтожным.

Должно быть, для меня, всё ещё не способного до конца поверить, она отчаянно сгребала едва-едва проклюнувшуюся приязнь и вкладывала её в магию.

Она смотрела на меня страдальчески, будто взывая о помощи.

«Поверь, что я верю». Таких слов я не слышал, но чувством понимал, что она именно это и говорит.

— Ева.

Я положил левую руку ей на плечо. Она на миг вздрогнула, но не убежала, а лишь чуть склонила голову. Стало быть, гладить можно.

Я примешал к магии те искренние чувства к Еве, что испытывал сейчас, и медленно излучил их из правой ладони, лежавшей у неё на голове.

— ……………………М-м… ♡

Прерывисто, толчками переводя дыхание, вздрагивая плечами и извиваясь всем телом, эта девочка выглядела на удивление эротично.

Глядя на это, приязнь, того и гляди, разольётся куда угодно. С сожалением я остановил излучение магии раньше обычного.

На сей раз я излучил совсем малое количество магии.

Из-за вчерашних событий возле особняка Корденц могут шнырять люди, собирающие сведения. Излучи я ненароком слишком много — это могли бы засечь.

Когда я убрал руку, голова Евы качнулась вправо-влево. В том, как её осоловелые, лишённые фокуса глаза смотрели на меня, было что-то болезненное — самую малость жутковато.

Быть может, Ева изголодалась по приязни.

Сегодня утром, после того как я разок отделал местную горничную, я ради пробы влил в неё распространение приязни, но такой яркой реакции, как у Евы, не было. Горничная лишь заметила: «На душе становится добрее», — и только.

Оттого ли Эльфы чутки к передаче чувств через магию, или же Ева попросту изголодалась по любви — что из двух? Может, и то и другое.

На приязнь отвечать приязнью. Это нечто до крайности отрадное.

Волей-неволей всплывает в памяти, как я безумно возбудился от полного любви секса с Лаве, и хочется прямо так, с Евой, ринуться в постель.

Похоже, и сама Ева — пусть не так, как я, — премного довольна тем, что её приязнь приняли и вернули; это как-то само собой чувствовалось.

Это лишь ощущение, но у меня была уверенность: если впредь не ошибиться в том, как обращаться с Евой, отношения будут улучшаться. Остерегаться следует одного — не торопиться.

Если вокруг доверия, что возникло в это самое мгновение, как вокруг стержня, постепенно наращивать плоть, то со временем оно обратится в любовь.

Не торопиться, не торопиться. Нельзя выкидывать таких вещей, как сегодня же ночью нежданно прошмыгнуть к ней в постель.

До чего же хорошо, что я изнасиловал её вчера.

— И впредь я всегда буду тебя защищать.

— …………Да…

Готовую вот-вот покачнуться и упасть Еву я поручил горничной и велел проводить её к ближайшему дивану. Из-за вчерашнего, из-за разговора об Орсиан, я попросил её немного подождать.

То ли она нежилась в отголосках приязни, но послушно повиновалась и так и сидела на диване, рассеянно глядя в пустоту.

Извини, Ева, но я неспешно продолжу свою изящную утреннюю трапезу.

Аристократу негоже уподобляться простолюдину и торопливо заглатывать еду ради нижестоящих. Мне и самому не хотелось потом выслушивать замечания от слуг, да и на Еву заодно мог обрушиться гром.

— Заждалась.

Насладившись даже послеобеденным чаем, я подошёл к дивану, где сидела Ева.

Диваны стояли буквой «П», и она сидела на самом краю — если проводить аналогию с порядком написания знака, на том месте, куда первым касается карандаш.

Сядь я вплотную рядом с Евой — вышло бы прямо как в хостес-клубе, мелькнуло на миг. Но особого влечения это не вызывало, и мысль тут же выветрилась из головы.

Хостес-клубы меня не интересуют. Платить деньги и не иметь права помять хотя бы одну грудь — совершенно не понимаю, что за удовольствие в такой забаве.

Клуб с топлес-обслугой — другое дело. В одном манге, что я читал в детстве, была сцена, как во время школьной поездки завуч отправляется в клуб с топлес-обслугой, и тогдашний я думал: «Оказывается, взрослым можно ходить в такие места! Хочу поскорее стать взрослым!»

…Потом-ка попробую устроить с горничными игру в клуб с топлес-обслугой.

Я без затей расположился на месте посередине, напротив Евы.

Оттого ли, что трапеза затянулась, но она уже совсем очнулась от оцепенения и смотрела на меня рассудительным взглядом. Настороженность не то чтобы совсем исчезла, но выражение лица, кажется, мягче обычного.

— Итак, с чего бы начать расспросы…

Что о Еве, что о Лаве — их жизни до того, как они стали рабынями, я до сих пор старался по возможности не касаться.

Для них это тяжкие воспоминания. Мне казалось, что неосторожно копнув, я вызову к себе неприязнь.

Однако на сей раз, пожалуй, нет нужды в такой уж деликатности. Всю вину пусть взвалит на себя Орсиан.

Следя за Евой, что глазами вопрошала «Что? Что такое?», я произнёс вопрос, который заготовил ещё за трапезой.

— Может, я спрошу о чём-то немного тяжёлом, но прости. Это нужно узнать и ради того, чтобы отыскать твою мать, Ева…

«Я ведь спрашиваю всё это исключительно ради тебя, Ева», — на всякий случай протянул я предохранительную ниточку.

Ева решительно кивнула, и я решил начать с самых простых фактов.

— Племя Слейд — это название твоего племени, Ева?

— Наверное, кажется, так.

Вот уж не ждал, что о собственном происхождении получу такой невнятный ответ, как «наверное».

Заметив, должно быть, что меня сбило с толку с самого начала, она, словно оправдываясь, продолжила.

— Ну, папа говорил, что детям нельзя выходить наружу…

По правилу деревни детям запрещалось выходить за её пределы и общаться с чужаками. А Ева по натуре была послушным ребёнком и строго соблюдала наказ.

Имён собственных, связанных с племенем, Ева, похоже, помнит немного; в голове у неё осело лишь то, что родители и взрослые из рода время от времени произносили: «мы, народ Слейд».

Оттого она, видно, сама заключила: «Наверное, нас зовут племенем Слейд».

Мир Евы замыкался внутри деревни, внутри рода.

— А как вы жили в деревне?

— Э-э…

То ли ей было трудно ответить, но она замялась. Однако причина была не в том, что это тяжкое прошлое.

— Мы несколько раз переезжали из деревни в деревню, так что…

Говорят, большая часть Земли тумана — это земли, осквернённые магическими зверями. И это происходит по сей день: из бесчисленных владений хлынувшие звери — что зрелые, что незрелые — оскверняют земли одну за другой.

Быть может, Ева и её сородичи обладают свойством кочевого народа, что регулярно переезжает в поисках чистой земли.

— Тогда расскажи хотя бы о том месте, где вы жили дольше всего.

— Если так, то это деревня, где я родилась.

Я подумал, что вместо того, чтобы спрашивать о том, что интересно мне, эффективнее дать Еве говорить свободно и углубляться в те места, что меня заинтересуют.

И я решил, что она расскажет со своей точки зрения, как обычно жила там.

Поначалу Ева терялась, не зная, о чём говорить, но, стоило мне несколько раз подкинуть удобные для беседы темы — вроде еды или друзей в деревне, — как она вскоре сама принялась вспоминать.

Слушая эту Евину жизнь в Земле тумана, я поймал себя на одном вопросе.

— …Однако жили вы весьма привольно.

Да, жизнь Евы и её сородичей была настолько зажиточной, что не верилось, будто это та самая Земля тумана из слухов.

В аристократических кругах Земля тумана — край, чей образ схож с местом ссылки.

И вправду, это тот край, куда скатываются люди, которым нет житья по-человечески: и преступники, гонимые своими сеньорами, и притесняемые малые народы, и провинившиеся, изгнанные из рыцарских домов, и даже отлучённые от Священной коллегии религии Зес недобросовестные жрецы.

Это бесплодная земля, где не растёт ни травинки, где вечно дрожат перед тенями магических зверей, что извергают бесчисленные владения, а люди изо дня в день безобразно грызутся друг с другом за немногие чистые клочки, — самый суровый край на краю света на всём этом континенте.

По словам Евы, род её весь состоял из Эльфов. Точной численности Ева тоже не знает, но, судя по рассказу, похоже было, что их не меньше сотни.

Как бы там ни было, сотня с лишним человек, каждый из которых обладает магической силой не ниже порождённого предка, собранная воедино, — это угроза посерьёзнее иного захудалого аристократического дома.

В деревне, похоже, держали не только поля, но и скот, так что с едой недостатка не было. Быть может, то, что у Евы хорошее тело, отчасти связано и с добрым питанием.

И всё же деревня Евы была на редкость мирной.

Ни об осквернении земли, ни о захватчиках, что пытались бы отнять её, в рассказе не было ни слова. Разве что изредка появлялся магический зверь и его убивали — вот, пожалуй, и всё, что напоминало о Земле тумана. Настолько, что закрадывалось сомнение: да неужто это и вправду рассказ о худшем крае на свете?

Чиновник, что стоял у дивана и записывал слова Евы, думал, наверное, о том же — на лице у него читалось лёгкое недоумение.

— …Поэтому, когда мы покинули родные края, жить стало очень тяжело.

— Вы оставили удобную для жизни землю? …Взрослый магический зверь?

Из того, что угрожает жизни в Земле тумана, в голову приходит прежде всего это.

Сколько бы Эльфов ни было, хоть сотни, зрелому магическому зверю им нипочём не одолеть. Даже магического зверя пятого класса угрозы им под силу разве что задержать и дожидаться, пока не истечёт его срок жизни.

Но Ева это отрицала.

— Это злой дух.

Он был почти что как магический зверь.

— Он вдруг явился и отнял деревню. Взрослые пытались сражаться, но…

Тут она оборвала речь, но исход можно было не гадать. Ведь Ева лишилась чувств от одного лишь направленного на неё устрашения.

Даже взрослый мужчина из Эльфов, надо думать, покорится устрашению Орсиан; хотя до секса со спящей дело, конечно, вряд ли дошло бы.

Кстати, меня всё это время немало заботили горничные вокруг. От них так и веяло чувством: они виноваты передо мной, им стыдно. Ева, что упорно твердит невоспитанное словцо «злой дух», в известном смысле выставляет напоказ провал их воспитания.

Думаю, они глубоко стыдятся, что выставили перед господином столь недоделанную девицу.

— …Называть её «злым духом» стоит избегать. Это всё равно что заявлять «я тебя знаю». Из-за этого принцесса Орсиан и заподозрила твоё происхождение и напала, разве нет?

— П-перестану! Больше не буду так говорить!

Ева по натуре не глупый ребёнок, потому послушно вняла моему замечанию. Видно, Орсиан ей и вправду очень страшна.

Так или иначе, впереди её всё равно ждёт великое время нотаций от целой оравы горничных, но, думаю, именно такой оборот речи проймёт её до костей.

Только вот оставалось одно недоумение.

Ева по натуре добрая, из тех детей, что не станут в открытую источать на других ненависть или злобу. Оттого меня удивляло, что она без всякого внутреннего сопротивления произносит «злой дух» — слово, которым сильно презирают другого.

Глядя на Еву, что вполголоса переспросила «Кажется, принцесса Орсиан?..», я кое о чём догадался.

— Постой-ка, а ты, Ева, часом не знала имени принцессы Орсиан?

— Да. Все звали её только злым духом. «Сразим злого духа и вернём родные края» — так говорили.

Племя Слейд, у которого отняли родину и которое потом скиталось по Земле тумана, знай себе твердило одно: род един, злого духа сокрушить, родину вернуть.

Для Евы «злой дух», должно быть, не столько бранное слово, сколько попросту вроде имени.

— Злой дух, значит.

Это слово на языке Эллуо, что соединяет иероглиф «дух» с множеством отрицательных смыслов — «злоба», «падение», «проклятие». Слов, чтобы презирать другого, немало, но в аристократических кругах это выражение услышишь нечасто.

— Точно не знаю, но, говорят, раз он чудовище пострашнее духов, что рождаются у людского племени, то он и есть злой дух.

— Дух?

— …Ой!

«Вот блин» — было написано на лице Евы. Судя по её тону, она имела в виду Главного предка.

На континенте Эллуо верят, что существуют чудовища — люди, которые видоизменились и обрели злую силу. Этих чудовищ я про себя перевожу на японский словом «демон».

Когда кто-то из Эльфов слышит сказку про «демонов», для него вполне естественно, наверное, что этот образ накладывается на Главных предков, существующих у людей.

Пытаясь замять свою оговорку, Ева торопливо продолжила рассказ. Уровень нотаций уже гарантированно подскочил на несколько ступеней, и раз всё равно поздно, суетиться незачем.

«…Жизнь за пределами родного края была очень тяжёлой. Бывало, на нас нападал злой дух… то есть принцесса Орсиан? И из деревни всё больше и больше становилось людей, которые не могли пользоваться магией».

Орсиан повела своё племя и захватила деревню. Говорят, всё это племя, кроме самой Орсиан, состояло из людей — Рабских предков.

Люди, живущие в туманной земле, — и вот в одном из их племён родилось дитя первопредка, его вознесли на пьедестал, и он, видимо, напал на деревню Евы и её сородичей. По сути, это мало чем отличается от того, что делали местные землевладельцы в древние времена.

И тогда старейшины племени Слейд поняли, что если вести партизанскую войну, то шанс на борьбу есть.

В конце концов, все, кроме Орсиан, с точки зрения Эльфов — просто мелкая сошка, так что вполне естественно решить, что при повторяющихся внезапных нападениях как-нибудь да справишься.

Но это было всё равно что наступить тигру на хвост. Разъярённая нападениями на своих сородичей, Орсиан стала мстить всё более беспощадно.

И пока продолжались эти сражения, воины племени Слейд редели. Одни, чудом выжив, получали увечья от мощных остатков магической силы, другие один за другим теряли способность применять магию из-за расстройства магической силы.

Чтобы выжить в столь скверной среде, как туманная земля, сила магии имеет колоссальное значение. И племя Слейд постепенно, но неотвратимо теряло эту силу.

«Значит, битва с принцессой Орсиан продолжалась всё время?»

Ева покачала головой, отрицая.

«Однажды появился зрелый магический зверь, и все разбежались кто куда. Мы едва успевали спасаться бегством, и что стало с остальными, кроме нас, — неизвестно. После этого сражаться мы уже не могли».

Племя и без того клонилось к упадку, а тут ещё напал зрелый магический зверь — как говорится, беда не приходит одна. Туманная земля — воистину ад.

«…Вы тоже хотите что-нибудь спросить?»

Тут я обратился к военным чинам. По их лицам было заметно, что после слов Евы о появлении зрелого магического зверя их интерес резко возрос.

Как ни крути, это был настоящий, доподлинный зрелый магический зверь. Вполне понятно, что их — тех, кто гордится защитой земли от магических зверей, — это волнует.

К тому же мне хотелось подступиться к этому рассказу и с других точек зрения, помимо моей.

«В таком случае, позвольте мне».

Военный чин, ставший их представителем, начал задавать Еве вопросы.

Об облике зверя, его свойствах, характере, о том, как племя сражалось и как обратилось в бегство, — он расспрашивал как можно подробнее, в пределах того, что Ева могла вспомнить.

Военным чинам случается, когда появляется магический зверь, проводить опрос местных жителей, чтобы получить точные сведения. Поэтому из сбивчивых воспоминаний Евы они умело извлекали нужную информацию.

Такое умение, надо сказать, по-своему впечатляет. Меня даже больше заинтересовала их манера вести расспрос, чем сам рассказ Евы.

«…Понятно. Это ценные сведения».

Пока я восхищался, вся череда вопросов подошла к концу.

«Ты понял, что это был за зверь?»

«Так точно. Насколько можно судить по услышанному, зверь, с которым столкнулась госпожа Ева, как зрелый магический зверь особой угрозы не представляет. Полагаю, его можно отнести к самому низкому, пятому классу угрозы».

Раз уж он так уверенно заявил, я обвёл взглядом собравшихся. Ни у кого из окружающих военных чинов возражений не возникло.

Когда я вернул взгляд к говорившему военному чину, он на примерах стал объяснять, насколько лёгким для противодействия оказался тот зрелый магический зверь, что напал на Еву и её сородичей.

«…И так далее, справиться с ним сравнительно несложно. Даже силами одной лишь армии под началом рыцарей вполне возможно эвакуировать жителей и на небольшом участке сдерживать зверя, пока не прибудете вы, господин, или молодой господин. А если Порождённых предков в войске много, то нетрудно тянуть время вплоть до истечения его срока жизни».

Хотя все члены племени Слейд обладают магической силой на уровне Порождённого предка и выше, воевали они на редкость жалко… Именно это — их с сородичами образ мыслей и сильное недоумение — сквозило в его тоне.

«Народ, живущий в туманной земле, а до чего невежественны в отношении зрелых магических зверей. Разбегаться на все четыре стороны против зрелого магического зверя, обладающего свойством рассеивания, — хуже и придумать нельзя. Неужто к тому времени среди них уже не осталось воинов, знающих тактику борьбы с магическими зверями?»

Из своего огромного тела, свойственного зрелым магическим зверям, порождать мелких зверей и разбрасывать их, нанося ущерб на обширной территории… Это особая способность, которой обладают некоторые зрелые магические звери, и называют её свойством рассеивания.

Зрелый магический зверь, с которым столкнулась Ева и её сородичи, представлял собой, судя по всему, гигантское дерево, похожее на мангровое, и в огромных количествах выпускал мелких зверей-птиц размером с ястреба. В нём уже не чувствуется ничего звериного, но и его всё же называют магическим зверем.

В случае зверей со свойством рассеивания боевые способности самого основного тела, как правило, чаще всего невелики. Поэтому с точки зрения знати это разновидность зрелых магических зверей, которых можно уничтожить безопасно.

Однако если истребление провалится, окрестные деревни и города понесут разрушительный ущерб. Если учесть, что это магическая версия нашествия саранчи, то оно и понятно.

В смысле урона, наносимого владениям, он столь же неприятен, как зрелый магический зверь, специализирующийся на способности осквернения.

Основная тактика против зрелого магического зверя рассеивающего типа — продолжать атаковать его основное тело.

Выпущенные мелкие звери разом устремляются на нападающего, чтобы защитить основное тело, но при этом основное тело переходит из режима рассеивания в режим атаки, поэтому в большинстве случаев дальнейшее порождение мелких зверей прекращается. Разумеется, встречаются и докучливые зрелые магические звери с двойным режимом, а изредка попадаются и такие, что продолжают рассеивать мелких зверей даже когда основное тело атакуют.

В случае рыцарей достаточно понемногу покалывать основное тело, мешая рассеиванию, и ждать прибытия знати. А если есть резервные силы, способные уничтожать мелких зверей, то со временем не останется никого, кроме основного тела в режиме атаки, так что ущерб для окрестностей можно свести к минимуму.

Если же, как Ева с сородичами, разбежаться на все четыре стороны, основное тело полностью переходит в режим рассеивания и без остановки порождает мелких зверей во всех направлениях вплоть до истечения срока своей жизни.

С магическим зверем рассеивающего типа справиться легче, чем с так называемым взрывным типом, специализирующимся именно на мощи рассеивания. Для Евы с сородичами наилучшим решением было бы всем вместе объединить силы, продолжать атаковать основное тело и дождаться, когда истечёт срок его жизни. К такому заключению пришёл военный чин.

Кстати, с мелкими зверями-птицами, говорят, справиться особенно легко. Этого я до сих пор не знал.

Однако Ева покачала головой.

«Способа сражаться с самого начала никто не знает. В родном краю зрелые магические звери не появляются».

Смысла этих слов здесь не понял ни один человек.

Пока все затруднялись с ответом, Ева, видимо, почувствовав, что объяснила недостаточно, продолжила.

«Ну, и папа, и мама, и дедушка — все родились и выросли в родном краю. Поэтому с самого начала не знают. Может, предки, когда только добрались до родного края, и знали, но…»

Наше недоумение касалось той части, где в родном краю не появляются зрелые магические звери.

Однако Ева этого не поняла и, похоже, истолковала так, будто нас интересует, как они жили до того, как поселились в родном краю.

«Ева, нет. Мы не понимаем того, что не появляются зрелые магические звери. Разве в туманной земле есть такая особенная местность?»

На мой вопрос, выразивший недоумение всех присутствующих, она ответила с лицом, на котором читалось непонимание.

«Так и в Нюнери же такая есть?»

«Быть такого не может».

Я невольно, рефлекторно так ответил.

Если бы существовала столь благодатная земля, семейство Корденц наверняка непременно там бы и поселилось.

«А? Соль, которую подают к столу, оттуда же и берут, разве нет? Мне господин Мимон сказал».

Тут в комнате воцарилась тишина. Все обдумывали смысл этих слов.

«Уточню одну вещь. Родной край — это деревня, находившаяся внутри поля?»

«Ну да?»

По комнате прокатился ропот несказанного изумления.

Мне жаль Еву, у которой было такое лицо, будто это само собой разумеется, но устраивать деревню в таком месте — для дома Корденц, да и вообще для знати и рыцарей, попросту немыслимо. Смотрите-ка — у чиновника перо замерло в руке.

И всё же, если немного подумать, замечаешь, что это разумный поступок.

«…………Понятно. Действительно, внутри поля зрелых магических зверей не бывает».

Поле — это колыбель, что рождает и растит магических зверей. И незрелый магический зверь в момент созревания вырывается за пределы поля и оскверняет землю.

Как ни парадоксально, но внутри поля существуют только незрелые магические звери. То, что в родном краю нет угрозы зрелых магических зверей, — совершенно верное рассуждение.

«Однако незрелые магические звери там существуют. Возможно ли вообще жить внутри поля? Если поле крупного масштаба, то и с незрелыми магическими зверями беспечности допускать нельзя. Бывает, что они вырастают в таких свирепых тварей, что даже мы один на один не одолеем, так что простолюдину это никак… нет, впрочем, понятно…»

Прямо по ходу разговора чиновник, похоже, тоже сообразил.

«Именно так. Хоть они и простолюдины, но Ева с сородичами — не люди. Все они обладают магической силой на уровне Порождённого предка и выше. Если противник — незрелый магический зверь, то настолько уж большой угрозы он не представляет».

«…В таком случае и пиявки, что порождает туман, становятся проблемой, которой можно пренебречь?»

«Вот как, вот как», — с восхищением произнёс один из военных чинов.

Как мне однажды рассказала Лупетта, стоит побродить внутри поля, и не заметишь, как всё тело облепят пиявки.

Говорят, эти загадочные пиявки порождаются туманом поля, и даже если наглухо заделать все щели в одежде, всё равно опомнишься — а пиявки уже присосались к голой коже. И числа им нет. Есть даже такой способ казни преступников: связать верёвкой и оставить в поле. Говорят, пиявки высосут из тебя всю кровь раньше, чем ты умрёшь от голода.

Зато к магической силе они на редкость уязвимы, и, говорят, достаточно чуть выпустить магическую силу, чтобы легко от них избавиться.

Более девяноста девяти процентов жителей владений Корденц — люди-Рабские предки. Причина, по которой в поле Нюнери не живут простолюдины, до крайности проста: они не могут решить эту проблему с пиявками.

Другой военный чин заговорил с видом человека, которого осенило.

«Меня одолевали сильные сомнения — в самом ли деле госпожа Ева могла спасаться от той принцессы Орсиан, могла ли поддерживать тактику внезапных нападений. Но если поле битвы — внутренность поля, то и это становится возможным. В мире тумана магии обнаружения крайне трудно достигать цели, поэтому и бегство, и, разумеется, нападение весьма легки, а если это ещё и родные места, где на их стороне знание местности, то тем более. Проверить, конечно, нужно, но, возможно, дальность и мощь устрашения тоже оказываются ограничены».

Для племени Слейд битва внутри поля наверняка была делом привычным.

Возможно, они повторяли внезапные нападения как раз ради того, чтобы продолжать сражение на родной земле. Затей они полевое сражение за пределами поля — и их, похоже, вмиг бы истребили.

«Принцесса Орсиан наверняка одной лишь естественно испускаемой магической силой способна истреблять пиявок на весьма обширной территории. Понятно, для того чтобы деревенские жители-Рабские предки, пристроившись к ней, жили рядом, этого вполне достаточно…»

«Хм, возможно, причина, по которой не удалось полностью настичь племя Фикшн, продолжавшее тактику внезапных нападений, тоже в этом. В отсутствие принцессы Орсиан оставшиеся деревенские жители страдают от пиявок. Столь долгое время они наружу выходить не могли».

Похоже, внутри дома Корденц племя Слейд уже переименовано в племя Фикшн. Мне тоже нужно это учитывать.

«…Если можно пренебречь самим существованием пиявок и незрелых магических зверей, то внутренность поля и вправду — обитель покоя. А главное, огромное преимущество в том, что нет опасений насчёт осквернённой земли».

Как ни удивительно, земля внутри поля во многих случаях не осквернена.

То ли способность к осквернению у незрелых магических зверей внутри поля низкая, то ли сила восстановления среды, присущая самому полю, велика — в чём именно причина, неизвестно.

Будь способность к осквернению у незрелых магических зверей сильна, внутренность любого поля была бы сплошь осквернённой землёй, и авантюристам туда бы и соваться было незачем.

«Если это благодатное поле, богатое ресурсами, то можно подумать и о торговле с внешним миром. А в зависимости от качества среды там может царить круглый год устойчивый климат… Если жить в туманной земле, то выбор племени Фикшн отнюдь не ошибочен».

Тут я на пробу спросил у Евы, и оказалось, что в родном краю не было зимы, достойной называться зимой. Говорят, там круглый год держится климат, похожий на тот, что был, когда Ева прибыла в Нюнери, то есть примерно как осень в центральной части континента.

Если только суметь стерпеть незрелых магических зверей, что могут напасть в любой момент, то поле, пожалуй, для Эльфов на удивление уютное место.

На деле ведь и в поле Нюнери таился убийца из Священного собора церкви Зес, так что жить там, я думаю, всё-таки можно.

То, что военные и гражданские чины так сразу приняли мысль о жизни в поле, наверное, тоже благодаря тому случаю.

«А другие Эльфы ведут похожую жизнь?»

Спросил без особой надежды, но Ева ответила, что не знает. Хотелось бы как-нибудь расспросить и Лаве.

«Однако в туманной земле наверняка немало и других полей. Разве не лучше было бы не цепляться за этот их родной край, а восстановить жизнь в другом поле?»

«…Если такое сказать, все сердятся. И папа рассердился».

В воспоминаниях Евы отец всегда был добр, но стоило сказать что-либо, отрицающее возвращение родины, как он сурово отчитывал. Должно быть, это своего рода гордость племени Слейд… то есть племени Фикшн.

Мне думается, долгоживущим Эльфам лучше было бы устроить опорную базу в другом поле, накопить силы и, дождавшись момента, когда истечёт срок жизни Орсиан, напасть и перебить остатки её людей. Пусть это и подло, зато безопасный и надёжный способ.

Однако, к сожалению, моё мнение оказалось в меньшинстве, и в ответ на слова Евы военные чины с видом «отец Евы прав» дружно кивали в знак согласия. Даже не в меньшинстве — я попросту оказался в полном одиночестве.

«К тому же ближайшие поля, похоже, все были с дурной средой».

На эти слова Евы военный чин добавил пояснение.

«Говорят, что в туманной земле не только много полей, но и внутренняя среда у многих скверная. Поле, где находился родной край, о котором говорит госпожа Ева, видимо, было редким — с устойчивой средой».

В эпоху жрецов туманную землю обследовали не раз. Немало было благочестивых жрецов, что шли по следам дорожных дневников господина Зеса, но были и честолюбивые жрецы, что пытались отыскать редкие ресурсы вроде золота и серебра.

Оставленные ими записи о странствиях, говорят, были поднесены в дар священной столице и весьма помогли в постижении общей картины континента Эллуо.

«Вернёмся к рассказу. Итак, на племя напал зрелый магический зверь, и оно рассеялось? А что было потом?»

Ева, Лаве и отец Евы, сбившись в группу человек в двадцать, пустились в бега.

Кажется, образовалось ещё несколько групп, но, поскольку все спасались бегством отчаянно, что стало с теми, никто и не знает.

«И вот, когда вы жили там, куда сумели уйти, явилась армия Левиос, что шла Северной экспедицией».

«…………Да…»

Вот тут группа Евы из племени Слейд наконец и потерпела крах.

Отец Евы был убит армией Левиос, а таких прелестных на вид женщин, как Ева и Лаве, захватили в рабство.

Узнав таким образом историю Евы, я, кажется, смогу наслаждаться ею с ещё большим вкусом, чем прежде. Такое чувство, будто увидел бирку производителя с надписью «так это попало к нам в руки».

Неясного осталось немало, но общий ход событий я уяснил, и подтвердилось, что Ева — враг Орсиан. Это следует как следует ей растолковать.

Еве, что была готова вот-вот расплакаться — видимо, вспоминая трагедию после пленения армией Левиос, — я, предупредив, что скажу нечто важное, объявляю.

«Ева, племя, из которого ты родом, — племя Фикшн. Если кто-нибудь спросит о твоём происхождении, отвечай непременно так. Причину понимаешь?»

«…Злой… ой! …Принцесса Орсиан, да?»

«Верно. Если скажешь про племя Слейд и всё такое, она, может, снова заявится. А раз за разом выпроваживать её хлопотно. Да и Ева не всегда будет рядом со мной».

«Д-да-а!»

Вспомнив, видимо, ужас перед Орсиан, Ева отвечает, издав звук, будто у неё перехватило горло. Показывать Еву перед людьми из других домов я не собираюсь, так что беспокоиться, думаю, не о чем, но это на всякий случай.

Глядя, с каким усердием Ева тихонько твердит «племя Фикшн, племя Фикшн», думаю, что впредь риск раскрытия её происхождения станет меньше.

В итоге о самой Орсиан особо полезных сведений не оказалось.

С точки зрения Евы неизбежно видна лишь сторона тех, кого гнали, а о главном — о столкновениях с Орсиан — почти ничего не понятно. Всё-таки хотелось бы получить сведения и от Лаве.

И ещё — при поисках рабов-Эльфов включу в круг поисков и мужчин. Может статься, есть выжившие из племени Фикшн. Поначалу я собирался лишь сделать вид перед Евой, будто ищу, и на том закончить, но займусь этим всерьёз.

Если кто-то найдётся, Ева, возможно, обрадуется. Раз уж она прониклась ко мне симпатией, хочется ответить на неё в пределах возможного.

Человеку свойственно на симпатию отвечать симпатией.

«Ну что ж, сложные разговоры на этом закончим. Раз уж выпал случай, хочу побольше послушать о самой Еве».

О той части, где на них напала армия Левиос, расспрашивать, кажется, особо нечего, так что позже поручу это чиновнику, и хватит. Еве и самой, наверное, о том не хочется говорить, а роль нелюбимого расспросчика взвалю на чиновника.

Мы решили насладиться безобидными темами вроде счастливой жизни в родном краю.

Отойдя от мрачных тем, Ева мало-помалу повеселела лицом.

Стоит мне увидеть такую сияющую улыбку, и моё тело так и норовит переключиться на производство семени. Проявлять сейчас в отношении Евы какие-либо сексуальные действия — определённо дурной ход, так что, прошу, сдержись… нет, впрочем, семя, что таким образом произведётся, можно ведь излить и в горничных. Это ведь не сперма исключительно для Евы.

Стоит так подумать, и на душе становится легче — просто буду искренне наслаждаться улыбкой Евы.

Спустя некоторое время в большой зал явился отец.

«Уилк, как самочувствие?»

Я, игравший с Евой в привезённые из Нюнери игральные карты, на время прервал игру и покончил с утренним приветствием отцу.

Плуме исцелила меня, а обняв Еву и местных горничных, я вернул себе жизненную силу как существа, так что самочувствие неплохое. Разве что лёгкую тревогу вызывает то, что магическая сила внутри меня однажды иссякла и до сих пор не восполнилась.

Хорошо бы, если бы у меня было такое свойство, что после возвращения с грани смерти объём магической силы резко вырос бы, но просто израсходовав всю магическую силу, сильнее ничуть не станешь. Наоборот, эффективность тренировок падает, что весьма досадно.

«Не перенапрягаешься ли?»

Похоже, его беспокоит не простое истощение тела, а то, что я пал духом.

Я стараюсь отвечать как можно бодрее, но отец, кажется, не особо верит. Впервые я заставил его так за меня переживать — возможно, он не знает, как себя вести.

Отец останавливает слугу, что двинулся было готовить завтрак. Видя это, я слышу от отца короткую фразу.

«Я поел перед сном, так что пока не особо голоден».

Что до вчерашнего собрания фракции Корденц — говорят, что перед самым его завершением ворвался граф Эвенапис, который вроде бы должен был опоздать.

«Услыхал, что в столице началась война, и примчался! Ну, за дело, ребята!» — вот в таком духе, говорят. Что ещё за дедуля вроде этой Орсиан.

…Хотя, если бы и вправду была война, соваться в столицу было бы неразумно. Падёт в бою — и на этом дому Эвенапис конец. От деда он отличается по складу, но и этот дедуля — прямо-таки писаный портрет воина смутных времён.

В итоге из-за этого вторжения разъяснительное собрание отца затянулось аж до предрассветного часа.

Мне подумалось, не лучше ли было пригласить его в особняк Корденц, но по тону отца было ясно, что звать его в дом ему не особо хочется, так что вслух я этого не сказал. Ну, приди ко мне такой пылкий дедуля, я бы и сам растерялся.

«Ты с ней поговорил?»

Его взгляд на миг обратился к Еве. Истолковав это как вопрос, расспросил ли я Еву о нападении Орсиан, я кивнул.

«Подробности выслушаю позже. Изложи кратко».

Эта фраза была адресована не мне, а ожидавшему поодаль чиновнику.

Чиновник, резко выпрямившись, подал голос и первым делом объяснил тот факт, что родина Евы находилась внутри поля, и разумность этого.

«…Поскольку место действия — деревня внутри поля, случай несколько необычен, но структура противостояния проста и вполне обыкновенна. Полагаю, что старейшина простолюдинского поселения, которому посчастливилось иметь благословлённое дитя, затеял нападение, позарившись на пригодную для жизни землю. После этого племя Фикшн повело исключительно внезапную и сбивающую с толку войну — досаждало, изматывало, тактикой, весьма похожей на многоножьи лапки. Принцесса Орсиан, чьих родных при этом ранили, поднялась на месть, но из-за особенностей поля битвы не могла в полной мере воспользоваться объёмом своей магической силы, и распря, как полагаю, затянулась».

«Всюду одно и то же».

Так коротко подытожил под конец отец.

Учитывая уровень цивилизованности, тут ничего не поделаешь, но… «Была пригодная для жизни земля, вот и напали, дело обычное»… Наблюдая за положением дел на континенте Эллуо, начинаешь думать, что люди до того кровожадны, будто и на свет-то родились ради того, чтобы истреблять друг друга.

«Что касается самой принцессы Орсиан, то сведений почти не было».

«Оно и понятно».

Почему она добралась до дома Милендорва — в этой части полная неясность. Отец, похоже, тоже особо на это не рассчитывал.

Однако не мне ли одному кажется, что если спросить у самой Орсиан, она выложит всё как на духу. Впрочем, честно говоря, приближаться к этой особе мне не хочется. Я ведь за безопасность превыше всего.

«Удалите всех лишних».

Низким голосом произнёс отец. Значит, сейчас пойдёт важный разговор.

Чиновник подошёл к Еве, пытаясь выпроводить её из комнаты. Она молча посмотрела на меня.

О-о… Ева на меня полагается…

Наверное, из-за существования Орсиан ей просто не хочется отдаляться от меня. Но всё равно это громадный прогресс. И от той особы, оказывается, бывает польза.

Однако противиться приказу отца я тоже не могу. Легонько окликнув Еву и бросив ей, что ещё поиграем в карты, я велел ей выйти за дверь.

Гражданские и военные чины все до единого сменились людьми уровня руководства, а охрана переместилась к посту за дверью комнаты.

Спустя некоторое время из-за двери начал доноситься низкий шум — гоо-он, гоо-он, гоо-он — через неравные промежутки. Это, чтобы помешать подслушиванию извне особняка, военные чины непрерывно бьют в инструменты, похожие на колокола. Инструментов много, поэтому шум не прерывается и разносится даже по комнате.

Обычно до такого бы не дошло, но как-никак это происходит на следующий день после вчерашнего. Нет сомнений, что лазутчики шныряют больше обычного. А раз так, рассудили, что уж лучше открыто принять меры.

Стол, за которым ели, полностью убрали, и он превратился в стол для совещания.

Отец и я уселись лицом к лицу, а вокруг нас расселись руководители.

«Нынешний светский приём назначили раньше — на послезавтра».

«Вот как», — подумал только я один. Похоже, всем это было сообщено заранее, и особой реакции от окружающих не последовало.

«Значит, вы придаёте нынешнему делу столько веса, что переписываете расписание?»

«Именно так».

Проведение светского приёма было намечено ещё через несколько дней.

Именно когда без сучка без задоринки, точно по плану, исполняют заранее объявленное расписание, и проступает мастерство дома Левиос. Уже одно то, что они намеренно это меняют, приоткрывает серьёзность произошедшего.

«После того обмена смертоносными намерениями столица сейчас сильно взбудоражена. Если позволить этому состоянию затянуться, оно лишь понапрасну будет разжигать тревогу, вот они, надо думать, и рассудили, что лучше поскорее покончить со знакомством знати королевства».

Почти вся знать королевства желает встретиться лицом к лицу с козырями, что держат в рукаве дом Корденц и дом Милендорва, и непосредственно удостовериться в их сути.

Дом Левиос, похоже, рассудил, что лучше не упрямо держаться первоначального плана, а, вняв этому желанию, пересоставить расписание. Подготовка к светскому приёму охватывает множество сторон, так что если провести все эти перенастройки быстро и точно, то это, в свою очередь, послужит демонстрацией высокого политического искусства королевского дома.

«…А перед этим завтра мы отправимся в королевский замок».

«Берегите себя».

Я беспечно ответил «папа, удачи», но отец покачал головой.

«И Уилк тоже. С королём Левиос хочу заранее покончить с приветствием. Та сторона, похоже, думает о том же, так что мы уже обо всём условились».

От чиновника дома Левиос поступило, говорят, предложение, чтобы я перед началом светского приёма один раз прибыл с ним в королевский замок. Отец тоже рассудил, что чем странно меня прятать, лучше здесь показать лицо.

Правда, отправляться во дворец сегодня всё же признали недопустимым.

Дело в том, что после вчерашнего происшествия внезапно отправиться сегодня в королевский замок выглядело бы так, будто дом Левиос вызвал дом Корденц, а дом Корденц, повинуясь, явился во дворец. А это уронило бы достоинство дома Корденц.

В обычных обстоятельствах даже завтра — уже вполне из ранних сроков, но если учесть, что послезавтра начинается светский приём, то это, говорят, удачно нейтрализуется. Начинаешь думать, что эта знать, вечно занятая одними лишь такими хлопотными склоками из-за чести, на самом деле маялась бездельем.

Кстати, вчера у великого князя Милендорва, что явился во дворец забрать Орсиан, честь, говорят, изрядно пострадала. Лицо отца слегка расплывалось в ухмылке.

«Так напрягаться нужды нет. В нынешнем деле вины на Корденц нет. Держись с достоинством».

Наоборот, если проявлю малодушие, меня, говорят, могут заподозрить, не во мне ли причина. Раз уж на то пошло, махну на всё рукой и с достоинством побуду пострадавшим.

«Уилк ведь настроен к королевству Левиос благосклонно, и та сторона об этом осведомлена. Портить это делом принцессы Орсиан, вызывая лишнюю неприязнь, они не станут. Если ты как преемник дома Корденц будешь держаться степенно, никаких проблем не возникнет».

«Разве я был благосклонен?»

«После того как ты вступил в Караханассо, ты ведь изо дня в день расспрашивал чиновника Левиос о королевстве. Считается, что преемник Корденц питает сильный интерес к королевству».

«А, вот оно что».

Мне просто было интересно узнать историю королевства, а никаких прокоролевских политических убеждений у меня и нет. Просто та сторона по своему усмотрению истолковала это как благосклонность.

Но если поразмыслить заново, я и вправду не питал к дому Левиос особой неприязни.

Есть в них немало своевольного и бесцеремонного, но то, что они положили конец смутным временам на востоке континента, создали мир под властью знати и, чтобы его поддерживать, прикладывают всяческие усилия, — это искренне достойно уважения. И появление магического зверя Эльсинии я тоже считал чем-то вроде стихийного бедствия, с которым уж ничего не поделаешь.

Действительно, как и говорит отец, меня, пожалуй, отнесут к знати, благосклонной к королевству.

Чтобы не было расхождения в восприятии, я на всякий случай честно передал эти чувства.

«Ну, то, что тебя считают прокоролевским, — неплохо. Ведь меня и отца волей-неволей считают проимперскими».

«Ну, это-то, пожалуй, так и есть».

О деде и говорить нечего, да и отец добрую половину жизни прожил как имперская знать. Пусть он и отступился, в империи у него до сих пор остаются связи, так что и выглядеть он будет склоняющимся туда.

«Мне-то по душе скорее устройство королевства, но… ах, это ты отцу не говори».

Вот, значит, отчего он без колебаний баламутит нутро империи.

Отец, пожалуй, на удивление считает, что империя Джинкаен ему без разницы. Когда-нибудь хотелось бы поговорить с отцом вот так, ни на кого не оглядываясь.

«Завтра поутру из королевского замка, наверное, прибудет посланник, так что сегодня непременно приготовься».

«То есть обед будет в королевском замке?»

«Именно так. Будет присутствовать и принц Дюнкель».

Тот самый принц-сын наложницы, что из-за бедствия Эльсинии, когда все сыновья от законной супруги погибли, был досрочно избран следующим главой рода? Ему, кажется, лет двадцать или двадцать один. С моей точки зрения, чтобы называть его ровесником, чувствуется некоторая разница в поколении.

Видимо, дело сложится так: я, отец, король Левиос и принц Дюнкель — от знакомства к обеденному приёму. Наверняка подадут роскошные яства, но, похоже, из-за напряжения вкуса я и не разберу.

«После полудня, принц говорит, что проведёт по королевскому замку с экскурсией».

«А отец?»

«Прибудет великий князь Милендорва, так что мы намерены обсудить, на чём в этот раз сойдёмся».

То есть, чтобы я не встречался с великим князем Милендорва, я, похоже, буду осматривать замок под водительством принца Дюнкеля. Иными словами, я показываю лицо исключительно семейству Левиос.

Но это как раз кстати. Мне не особо хочется составлять компанию в месте, где собираются боссы-аристократы уровня короля Левиос, великого князя Милендорва и маркиза Корденц.

Я слышал, что в королевском замке есть несколько достопримечательностей, которые стоит осмотреть; особенно королевскую усыпальницу, где чтят первого короля Левиос, я непременно хотел бы посетить. Мне даже стало немного любопытно.

«Что значит „на чём сойдёмся“?»

«Именно чтобы это найти, и ведут разговор. Как-никак, на кону честь, так что, хоть мы и в преимущественном положении, легко дело не уладится».

Дом Милендорва — глава фракции Милендорва. Пусть вина и на них, но если полностью её признать и безоговорочно капитулировать, лицо потеряешь. С другой стороны, дом Корденц, если не заставит их признать вину, не сохранит лица как глава фракции Корденц.

Хотя виноват в этот раз целиком дом Милендорва, и Орсиан, хоть и налетела, сбежала восвояси. На данном этапе дом Корденц может говорить весьма напористо. Кто проиграл, тот и виноват.

Суть переговоров, говорят, в том, до какой степени дом Милендорва примет унижение.

«…Значит, никакого возмещения не будет?»

«Простить нынешнее нападение за деньги или подношения нельзя».

Похоже, недопустимо переводить это в цифры вроде «за тысячу золотых кирис, оказывается, прощают нападение на дом Корденц».

То есть дому Корденц требуются не деньги, а чтобы попрать честь дома Милендорва. Понятно, что переговоры будут идти со скрипом.

«Спрошу-ка в свою очередь у тебя: какие способы возмещения, по-твоему, Уилк, тут возможны? Если что придёт в голову, отвечай без стеснения, сердиться не стану».

«…Трудный вопрос. Уступка части владений Милендорва и тому подобное — нереально».

«Разумеется. Мы ведь не воюем».

Как ни крути, это слишком оторванный кусок земли. Мало того что хлопотно управлять, так это ещё и наихудшее требование, что испортило бы даже отношения с домом Левиос.

К тому же дом Милендорва — тоже знать королевства, и, в общем-то, дружественная сторона. В конечном счёте они всего лишь на ножах на светской арене столицы, а прямых сражений быть не может — в каком-то смысле это даже мирные отношения.

Будь их владения смежными, да ещё была бы земля, на которую обе стороны предъявляют права, тогда стоило бы воспользоваться случаем и попытаться её отнять, но ничего такого не существует.

«Может, если у них есть выдающаяся технология, попросить её предоставить. …Всё-таки выглядит некрасиво?»

Например, дом Атерахан знаменит высоким уровнем инженерного дела. Если бы Орсиан явилась из дома Атерахан, тогда захотелось бы отобрать у них эти навыки.

«Заменить это ремеслом простолюдинов — на это посмотрят свысока».

Я до некоторой степени этого ожидал, но уладить схватку между их благородиями с помощью простолюдинов — это, надо сказать, выглядит не слишком красиво.

Тогда, может, пусть предоставят что-нибудь более подобающее знати.

«Тогда магия? Нельзя ли отобрать магическую технологию, которой владеет дом Милендорва?»

Вчера Орсиан применила странную магию обнаружения. Я ощутил колебание магической силы, чуть отличавшееся от магии обнаружения, что распространена в доме Корденц.

Магию нельзя передать через книги — это технология, которую передают, обучаясь напрямую у того, кто ею владеет. Различий по местностям немало.

Если речь о передаче магической технологии, то главным действующим лицом станет Порождённый предок из рыцарского дома. Поскольку обмениваются они по повелению знати, выглядит, кажется, не так уж некрасиво.

Отец сделал вид, что чуть задумался, и тут же отверг это.

«На это и у дома Левиос возникнет недовольство. Дом Милендорва, в сущности, — дом-ветвь. Магия, которой он владеет, та же, что и у ствола».

Первый герцог Милендорва — родной младший брат первого короля Левиос, то есть выходец из дома Левиос. Естественно, он основал дом, переняв как есть магическую технологию, которой владеет дом Левиос.

Если дом Корденц попытается её заполучить, люди дома Левиос почувствуют себя так, будто им шарят в собственном нутре. Приятного мало.

Однако и Плуме, и отец, — мне кажется, они естественным образом смотрят на дом Милендорва свысока.

Я не чувствую в этом злого умысла — они презирают его так, будто это само собой разумеется. Пусть это и разговор с глазу на глаз, но «дом-ветвь»… Такое выражение вне этих стен наверняка ни за что не употребят.

То, что дом Корденц и дом Милендорва не в ладах, — не в этом ли одна из причин, помимо обстоятельств вступления в королевство, вот в таком образе мыслей? Неосознанное презрение ведь, как ни странно, порой доходит до другой стороны.

«Дом Левиос, значит?.. Ха, тогда, может, заставить их отказаться от титула великого князя?»

Ответ вышел даже у меня самого небрежным, но, произнося это, я и сам понял, что так не годится.

«Титулы королевства не имеют ни малейшей ценности. Поступить так, будто находишь в них ценность, — лишь порадуешь дом Левиос».

«Всё-таки так и есть. Значит, требование, повышающее положение внутри королевства, тоже, похоже, нежелательно…»

Даже если задуматься о повышении положения новичка — дома Корденц, в конце концов это лишь поднимет авторитет королевства и особой выгоды не принесёт.

Нет, скорее наоборот. Если возрастёт сила самого королевства, то на ту же меру может оказаться ограничена свобода знати королевства. А это для дома Корденц — сплошной вред.

«Если так рассудить, то хорошего возмещения и нет…»

«Да, извинения — самое лучшее. На нынешнем светском приёме Милендорва уже не сможет держаться заносчиво».

На нынешнем светском приёме заставить их не проявлять к дому Корденц явной враждебности, а при случае — оказывать содействие. Этого, говорит отец, вполне достаточно.

Благодаря этому дом Корденц получит признание окружающих, его достоинство возрастёт, а положение станет ещё прочнее.

«…Нельзя исключать, что принцесса Орсиан снова устроит переполох. К этому тоже надо готовиться».

Как впредь поведёт себя существо, зовущееся первопредком, и как это воспримут окружающие, — даже отец не может полностью предугадать.

Если сейчас есть способ прижать Орсиан, он, говорят, тоже это рассмотрит. Правда, отец, похоже, считает, что это не слишком реально. Раз уж сам великий князь Милендорва с ней не справляется, лучше особо не рассчитывать.

«А как бы поступил я?» — размышлял я, и тут почему-то встретился взглядом с отцом, чьё лицо приняло озадаченное выражение.

«Вот об этом стоило бы удостовериться…»

«О чём же?»

Для отца это был на редкость нерешительный тон.

«Уилк, как ты намерен впредь распорядиться домом Корденц?»

«В каком смысле „распорядиться“?»

«В том, в каком направлении, по-твоему, следует двигаться как преемнику дома Корденц. Управление внутри владений — это одно, но есть ведь и внешнеполитический курс. Если есть великий человек прошлого, на которого ты равняешься, это тоже хотелось бы услышать. …И ещё — твои мысли насчёт Шпиазейка».

Вот это, пожалуй, ему больше всего и хочется услышать — последнее.

Судя по обращению с останками Шпиазейка Веретта и прочему, отец, думаю, никак не может понять моих взглядов на дом Шпиазейк. Хотя я вроде бы объяснил и получил согласие.

Видно, что отец крайне настороже — не вернётся ли ответ, которого он не желает, или ответ, которого он не сможет понять. Но перед подъёмом в королевский замок это нужно как следует выяснить… вот такое впечатление. Нет, наверняка он намеренно ведёт себя так, чтобы такое впечатление и создать.

Пока я раздумывал, что бы ответить, отец заговорил первым.

«Уилк с малолетства был ребёнком, с которым не было хлопот… нет, не то чтобы всё было так, м-м, бывало, что за будущее становилось тревожно, но… нет, впрочем, не об этом — ребёнком, с которым не было хлопот, понимаешь?»

Прости за странного сына.

«Не припомню, чтобы мы сталкивались на почве чувств. Такие отношения отца и сына — большая редкость».

Пристально глядя на меня, отец так сказал.

У знати, обладающей столь могучей силой, как Главный предок, отец и сын нередко сталкиваются на почве чувств.

Как-никак Главный предок — обладатель силы, отделяющей его от прочих. Нередки случаи, когда, ощущая от этого всесилие, питаешь сильную неприязнь к ближайшему сородичу того же рода. И дело тут не в том, кто прав, а кто виноват, — возможно, это нечто вроде инстинкта самосохранения, связанного с самим твоим существованием.

«Ребёнок, с которым не было хлопот», как говорит отец, означает ребёнка, который соглашается, если только всё логично. Есть немало отцов и сыновей, братьев, у которых противодействие становится самоцелью, и даже с годами они не способны толком поговорить. …Впрочем, у простолюдинов, наверное, так же. Если так подумать, это дело личное.

Только вот в случае Главного предка влияние на окружающих слишком велико, вот на этом, наверное, чрезмерно и заостряют внимание.

Для отца наиболее опасно противостояние на почве чувств между нынешним и следующим главой. Стоит здесь дать сбой, и это дурно скажется на всей внутренней и внешней политике.

То, что он столь осторожничает, расспрашивая о взглядах на дом Шпиазейк, — наверное, оттого, что боится, как бы это не стало толчком к раздору между отцом и сыном.

По сравнению с этим такие мелкие странности, как отправиться развлекаться в город и мастерить с простолюдинами всякую всячину, без конца возиться с шелкопрядами в замке, собирать и читать книги, связанные с церковью Зес, или ходить с простолюдинкой на свидание в церковь, — для отца вполне в пределах допустимого. Хотя и опасения за будущее я тоже могу понять.

«Для начала — о курсе в отношении дома Шпиазейк».

«Мм…»

«Уничтожу его. Лучше всего, думаю, погубить их безопасно и наверняка, с как можно меньшим уроном для нас. Дом Шпиазейк уже одним своим существованием — угроза для дома Корденц. …………Что до того, что он враг, погубивший дядю… мне жаль перед вами, отец, но об этом я не особо переживаю. Ведь с дядей я не встречался. Только вот выдвигать месть за Шпиазейка как повод загнать дом в погибель — против этого я ничего не имею».

Немного напрягшись, я всё же решил передать свои чувства прямо, без притворства.

Я уже несколько раз говорил, что уничтожу дом Шпиазейк, но до сих пор отец не мог до конца с этим смириться, наверное, оттого, что я скрывал истинные мысли: «Месть за дядю мне безразлична. Хочу уничтожить его действенно, не поддаваясь чувствам».

Я тревожился, не вспылит ли отец, друживший с дядей, но отец лишь делал страдальческое лицо и голоса не повысил.

«Вот как… Что ж, хорошо, что ты сказал. Теперь и я, похоже, смогу принять это. …Прости меня. Всё это время ты, верно, щадил чувства мои и отца?»

Что чувствует отец к сыну, который ничего особенного не испытывает по поводу убийства родича? Стоит подумать, что, будь я обычным аристократом континента Эллуо, я, возможно, смог бы чуть больше проникнуться чувствами отца, — и меня переполняет чувство вины.

Но всё же я решил, что честно рассказать лучше, чем лгать.

«Чаю», — окликнул отец. Тотчас же передо мной и отцом поставили свежезаваренный горячий чай.

«…Как бы то ни было, курс в отношении дома Шпиазейк у тебя, похоже, не расходится с моим. Мм, это хорошо».

Пусть внутри и есть различие, но цель — погубить дом Шпиазейк — неизменна. Раз так, значит, всё в порядке, — подытожил отец.

Было очевидно, что это знак сменить тему, и я, подхватив его, тоже ответил в тон. Эта тема была для отца наиболее трудной для расспроса. Думаю, ему хотелось поскорее перейти к следующему.

«Итак, есть ли у тебя ещё какие-нибудь цели? Ты ведь и раньше усердно добивался назначения следующим главой рода? Вот я и подумал, нет ли на то какой-то веской причины».

«Это…»

Почему я хотел стать следующим главой дома Корденц? Так это же само собой. При слове «знать» на ум приходят лишь распри в семье, беспощадные схватки братьев за место главы рода — только такой образ.

К тому же отец с матерью, после Фанни всё никак не заводившие следующего ребёнка, до того влюблены друг в друга, что я всегда остерегался будущего, в котором родится младший брат.

Мне хотелось поскорее занять место следующего главы и устроить всё так, чтобы, случись всё-таки родиться младшему брату, легко его устранить или убить. Иными словами, одним словом, — ради самосохранения.

Впрочем, повод для притязаний я всё же на всякий случай заготовил.

«Хочу сберечь традиции дома Корденц с его историей. В эту бурную эпоху, чтобы уберечь дом, нужны плавные реформы. Хочу быть подмогой отцу, что несёт тяготы»… Что-то вроде повода для притязаний, какой пишет выпускник в анкете при приёме на работу. Однако это содержание я почти десять лет снова и снова переделывал.

Со стороны это, наверное, звучит как декларация намерений отпрыска знатного рода, обладающего невероятно достойными помыслами. К тому же я лишь подчёркиваю и с лихвой приукрашиваю то, о чём и вправду думаю, так что ни капли лжи тут нет.

«Значит, думаешь о рывке дома Корденц».

«В эту эпоху, если стремиться лишь к сохранению нынешнего положения, разве не остаётся только катиться вниз? Ведь эпоха движется вперёд».

Уйти в оборону — значит проиграть. Разумеется, я не собираюсь, как какой-нибудь исполненный амбиций стартап, твердить «рост, рост», но базовая установка, думаю, должна быть направлена вверх.

«Хочешь воцариться над континентом?»

«…А?»

Разговор изрядно раздулся.

Ошеломлённого меня отец, похоже, счёл за отрицание и добавил слов.

«Хм, ты так не думаешь?»

«Так и есть, мне это неинтересно».

Обнимать всех красавиц по всему континенту Эллуо — вот это мне интересно. Но при нынешнем положении я не то что владения Корденц — даже всех красавиц-горничных в замке Нюнери обнять не в силах.

Рук может стать сколько угодно, а член только один. Это незыблемая истина.

Будь у меня магия производства семени, тогда пуститься в дело завоевания и стало бы одним из вариантов, но, к сожалению, такой сверхмагии у дома Корденц нет.

Раз так, то, сохраняя положение крупной знати, обнимать столько красавиц в пределах досягаемости, сколько сумею, — это, разумеется, лучше.

«В своё правление я хочу в первую очередь стремиться сделать равнину Войстра владением Корденц, так что…»

Владения Шпиазейк обширны. Даже сокрушив их, чтобы правление затем устоялось, потребуется долгий срок.

В своё правление я хочу не участвовать в лишних войнах, беречь мир, сосредоточиться на управлении и деторождении и всецело заняться укреплением опоры дома Корденц.

Если объединить обширные земли — владения Корденц и владения Шпиазейк, — население станет весьма немалым. Уж в красавицах я до конца жизни нужды знать не буду.

«Для начала у меня и причин нет к этому стремиться. К покорению континента и всему такому».

Подумав, что немного перегнул с откровенностью, я всё же решил, что нужно ясно заявить, чтобы отец не понял превратно.

Да и вообще, даже если бы удалось на время покорить континент, вряд ли этот порядок удержится. Империя Джинкаен на третьем поколении вон в каком виде, да и смутные времена начались, в сущности, из-за грызни внутри Священного собора церкви Зес. Стоит нелепо сколотить какую-нибудь общеконтинентальную власть, и мне даже кажется, что срок жизни дома Корденц от этого лишь укоротится.

Родись я, как Орсиан, первопредком, да будь при этом простолюдином, которому нечего терять, — тогда другое дело. «Все красавицы, рождённые на этой земле, — мои! Вперёд, к покорению континента!» — так, махнув на всё рукой, я, возможно, и пустился бы в завоевания.

Но раз уж я родился в доме Корденц, так не выйдет. У меня есть долг перед теми, кто вырастил меня досюда, и мне не хочется поступать столь бесчестно, чтобы по своей прихоти погубить дом.

«Причин стремиться нет, значит… Уилк, возможно, так и думает, но вот знать, помнящая старые времена, — как знать».

«В смысле?»

«„Метни меч — и он пронзит землю“ — так думающих немало».

Это присказка, родившаяся из предания об отбытии из дома императора Джинкаена.

Давным-давно император Джинкаен, третий сын мелкой захудалой знати, был изгнан из дома, получив от родителей всего один-единственный меч. Разгневанный своей участью, он в ярости что было сил метнул этот меч. И то ли угол броска оказался удачным — клинок меча превосходно вонзился в землю и встал стоймя.

Увидев это, император Джинкаен задумался. Меч создан, чтобы что-то рубить. Но даже брошенный вот так, он исполняет своё предназначение и утверждается своим существом. А что же я, рождённый Главным предком? Если я, как этот меч, сумею отыскать своё предназначение и исполнить его, то разве не смогу и я утвердиться в жизни?

И так он, не сгнив на месте, поверил в своё устремление и рванул вперёд, и в конце концов стал властелином западной части континента.

«…За какой же огромный меч меня принимают».

Это предание, если рассудить обычным образом, толкуется, думаю, примерно так: «Нельзя кичиться лишь тем, что ты Главный предок. Осознай эту великую силу и пользуйся ею верно». Но такое толкование — в меньшинстве. Почему же?

Обычный житель континента Эллуо толкует это, похоже, так: «Герой герой от рождения! Выйдет в свет — и непременно рано или поздно свершит великое!» По-моему, это совершенно неправильно.

Вот в таких вещах и осознаёшь разницу в ценностях с жителями континента Эллуо.

«Вчерашнее дело — оно настолько велико. Почти вся знать королевства испытала на себе то устрашение. Если просто встретиться на светском приёме, остаётся лишь прикидывать объём магической силы, таящейся внутри тела. Что таится огромная магическая сила, они уловят, но насколько велико они это воспримут — это, в сущности, лишь ощущение каждого в отдельности. Кто-то, возможно, воспримет тебя как меч, способный на великое свершение, но это самое большее — как объединение центральной части континента, надо думать. …Но то, тот выброс магической силы, — он давал предчувствие, что это меч, способный пронзить и весь континент».

Тут отец пристально посмотрел на меня.

«Скрывать не стану — я сам это ощутил».

Не дожидаясь моей реакции, отец продолжил.

«Раз у тебя такая сила, не помышляешь ли ты втайне и о том, чтобы воцариться над континентом, — вот что».

Считать, что силе должно соответствовать великое свершение, — это, видимо, образ мыслей жителя континента Эллуо.

Нет, в прошлой жизни в Японии, пожалуй, не так уж иначе. От игрока, блиставшего в школьном бейсболе, невольно хочешь, чтобы, раз уж на то пошло, он блистал и в мире профессионалов.

«С малолетства ты в городе занимался невесть чем, но если считать, что всё это было подготовкой к тому времени, когда займёшь место главы рода, то это объяснимо. Мне ведь и самому немало помогают творения, что ты создаёшь, и прибыль, которую они приносят. И Намбонан, как я слышу, тоже, по совету виконта Галлиана, крутится удачно. Если считать по одним лишь налоговым поступлениям, то со временем он, пожалуй, станет городом, не уступающим Нюнери. …В смысле денег и людей основа, что поддержит дело завоевания, понемногу складывается».

О людях он ничего не сказал, но это, наверное, речь про низменное.

Я без разбору обнимаю горничных напропалую, и впредь буду обнимать, так что лет через десять-двадцать число Порождённых предков стремительно возрастёт. Когда с людьми станет посвободнее, в доме Корденц наверняка учредят новые рыцарские дома.

Число рыцарских домов — это вроде как предел роста для знатного дома. Как ни хоти расширять владения, без рыцарей не управишься. И правда, дом Шпиазейк, он же королевский дом Войстра, из-за нехватки рыцарей приостановил расширение.

Если так сказать, то я, пожалуй, и вправду выгляжу так, будто действую, стремясь к будущему покорению континента.

«Всё это лишь итог того, что я делал что хотел».

Но и Гильдия первопроходцев, и Намбонан, и, главное, соитие — я лишь делаю то, что хочу.

Захотел — сделал, сделал — вышло, разное-всякое.

«У императора Джинкаена так же. Итог того, что он делал что хотел, — смутные времена на западе континента закончились».

«Не слишком ли результат разнится?»

«Уилку сейчас тринадцать, верно? В том же возрасте — тот, кто был главарём наёмного отряда, и тот, кто пробил великий щит Войстры, — у кого, интересно, результат больше?»

«Когда я взял замок Райшриф, мне было ещё двенадцать», — этого я не сказал. Так или иначе, в ту пору император Джинкаен был предводителем наёмного отряда.

«Понятно, домыслов будет немало».

Тон отца стал поддразнивающим, так что я сдался.

В конце концов, с точки зрения отца я не могу отрицать, что нахожусь в положении, при котором меня немудрено счесть носителем честолюбия.

Однако если сравнить юношу, что, стремясь покончить со смутными временами, не унывая, машет мечом на поле боя, и юношу, что от нечего делать сгноил соевые бобы и машет бёдрами в постели, то героем, определённо, станет первый…

«…Ну, пусть я и огромный меч, но вонзится ли он в землю — зависит от того, как метнёшь. На деле-то он что-то никак не вонзается».

Юный аристократ, ставший поклонником императора Джинкаена, наверняка хоть разок метал меч, чтобы проверить, вонзится ли он в землю.

Я вовсе не поклонник, но пробовал. Несколько раз бросал вызов, но ни разу он не вонзился. Думаю, без раскисшей, грязеобразной земли это попросту невозможно.

Раз у императора Джинкаена это вышло с первого раза, значит, он наверняка родился под такой звездой. Герой, рождённый быть героем, — судьба.

«Ха-ха-ха, это уж точно. …Только смотри, во весь голос об этом не болтай. Это предание — выдумка матушки».

Отец лишь последнюю часть произнёс тихим голосом, шепнув мне.

«„Матушка“ — это бабушка Кассия?»

«Да. Чтобы сделать императора Джинкаена героем, потребовалась, надо думать, такая вот легенда. Сам посуди: если меч встаёт легко, то это же ничем не отличается от обычного человека. Когда попробуешь — а на удивление не выходит, и вдруг случайно да сложится, — вот в этом и чувствуется предначертание героя, а мирскому люду это по вкусу».

Понятно, то есть попадаются на это как раз такие, как я.

Несколько преданий об императоре Джинкаене — сочинения бабушки, так, говорят, рассказывал дед. Есть и полностью выдуманные, и наполовину выдуманные, раздутые до предела.

Мне помнится, что и в книгах, написанных в областях, не связанных с империей, эти эпизоды излагались как истина. Вероятно, сочинения бабушки так и впишутся в историю континента Эллуо как облик императора Джинкаена.

Бабушка, должно быть, под сенью травы держится за живот от смеха.

«В том, что ты любишь играть с молвой, Уилк, ты похож на матушку. И как далеко вперёд заглядывают эти глаза…»

Отец приблизил ко мне лицо и пристально уставился. Он, наверное, смотрит в мои глаза — серебряные, такие же, как у бабушки.

Но встречаться лицом к лицу с мужиком — ничуть не весело.

«На равнину Войстра. С замка Райшриф её было хорошо видно».

Я вижу дальше лишь до присоединения владений Шпиазейк.

…Нет, ведь объединение равнины Войстра — свершение весьма немалое. Если к владениям Корденц целиком присоединить владения Шпиазейк, это войдёт в историю континента Эллуо, определённо.

По меньшей мере, думаю, это на том уровне, чтобы будущие главы дома Корденц восхваляли: «Князь Кассия, свершивший объединение пяти владений, и князь Уилк, свершивший присоединение владений Шпиазейк, — возродители нашего дома».

А если после этого дом Корденц волей судьбы свершит объединение континента, то, думаю, некоторые фанаты истории оценят так: «Кто восхваляет Корденца такого-то, свершившего объединение континента, — глупец. Именно оттого, что глава за икс поколений до него, князь Корденц Уилк, приложил силы к овладению равниной Войстра, и сложилась основа для объединения континента».

«…Что ж, ладно. Значит, нынешний Уилк в первую очередь помышляет о покорении Шпиазейка».

«Нынешний» меня зацепило, но ошибки тут нет. Может статься, после подавления во мне пробудится жажда владений, — я честно кивнул.

«Да. О расширении сверх того я не помышляю».

«Понял тебя».

Вот теперь отец, похоже, наконец поверил моим словам.

«Завтра, перед тем как свести тебя с королём Левиос, я хотел выслушать твои мысли. …Стоит нынешнему Уилку заговорить о рывке дома Корденц, как это невольно наводит на мысль о ещё большем курсе на расширение…»

Я ожидал, что развязка будет вроде «поскольку другая знать королевства сильно настороже, следи за словами и поступками», но настроение оказалось чуть иным.

У отца было лицо, будто он и с облегчением, и с разочарованием, — словами толком не выразить.

«…А что было бы, ответь я, что у меня есть честолюбивое желание покорить континент?»

Потому-то я так и спросил.

«Кто знает, ума не приложу».

«Развожу руками», — говорит отец.

«Отчитал бы ли я тебя — что за грёзы ты видишь, — или, наоборот, воодушевил бы: расправь крылья пошире… не знаю. Пожалуй, меня даже не оставляет желание вложить тебе в руки один-единственный меч да и выпустить в поле».

Эти слова я ощутил как излияние сердца, без прикрас.

Сын, обладающий объёмом магической силы, достаточным, чтобы одним махом прогнать человека, в котором подозревают первопредка, — тот, кого это больше всего приводит в замешательство, и есть этот самый отец.

«В таком случае дайте мне не меч, а красавицу».

Мне довольно махать одними лишь бёдрами.

На столь прямодушный ответ отец разразился громким хохотом.